Теперь у Галины Сергеевны оставалась одна слушательница — голос в трубке, где-то далеко, на Оболони. И всё равно от этого становилось теплее: значит, хоть кому-нибудь она ещё нужна. Пусть всего раз в неделю. Пусть только по средам. Пусть даже через телефон.
Но однажды в среду, ровно к восьми вечера, звонка не было. Прошёл час. Потом второй. К десяти трубка всё так же молчала. Галина Сергеевна сидела в старом кресле, на подлокотнике свернулся кот, а телевизор негромко бубнил какой-то сериал, где герои бесконечно ругались и хлопали дверями. Она на экран почти не смотрела — всё поглядывала на телефон.
К полуночи всё-таки легла, но сон не шёл. До двух крутилась с боку на бок, в три поднялась, выпила воды на кухне. Только под утро, около четырёх, провалилась в короткую тяжёлую дремоту.
На следующий день она не выдержала и позвонила сама. Алёна долго оправдывалась: пропал интернет, сел телефон, потом работа затянулась до ночи, срочный дедлайн. Галина Сергеевна молча кивала, забывая, что внучка этого не видит.
— Я переживала, — тихо сказала она и сразу же устыдилась этих слов. Получилось как-то жалобно. Будто выпрашивала внимание.
А Галина Сергеевна ничего не выпрашивала. Никогда.
— Бабуль, прости меня. Честно, больше так не сделаю.
— Да ничего, — ответила она ровно. — Работа, я понимаю.
Галина Сергеевна вообще была из тех женщин, которые не привыкли жаловаться. Муж ушёл, когда дочке едва исполнилось три года. Потом — сорок лет за швейной машинкой. Дочь выросла, родила Алёну, разошлась с мужем, а после начала пить. В пятьдесят два её не стало. Цирроз. Тогда Галина Сергеевна забрала к себе четырнадцатилетнюю Алёну — худенькую, забитую, с испуганными глазами. Подняла. Выучила. Отправила в институт. На свадьбе внучки сидела в самом углу и украдкой промокала глаза платком, стараясь, чтобы никто не заметил.
Потом Алёна уехала в Киев, а Галина Сергеевна осталась одна. Двухкомнатная квартира на пятом этаже, лифт сломался ещё в феврале, и чинить его никто не спешил. Кот, плита, окно, телевизор. Утром — рынок. Вечером — тишина. Раньше просто телефон стоял на тумбочке. Теперь она ждала именно Алёниного звонка.
Как-то на лестничной площадке её остановила соседка, Валентина Юрьевна. Та тащила сетку с кефиром и яблоками, тяжело дышала, хотя поднялась всего на третий этаж.
— Галь, слышу, ты по вечерам всё разговариваешь. С Алёнкой?
— С ней. Звонит теперь каждую неделю. Рецепты просит.
— Рецепты? — Валентина Юрьевна удивлённо приподняла брови. — Алёнка? Да она же раньше даже яичницу умудрялась спалить.
— А сейчас вот заинтересовалась. Борщ записала, котлеты, блины.
— Заинтересовалась, значит, — протянула соседка уже без вопроса, просто повторив слово.
Галина Сергеевна уловила этот тон, но отвечать не стала.
— Ну и ладно, — добавила Валентина Юрьевна. — Пусть звонит. Тебе всё не так одиноко.
А потом, в один из вечеров, после того как Галина Сергеевна подробно объяснила, как печь пирог с рыбой, Алёна вдруг спросила:
— Бабушка, тебе же тяжело одной, правда?
— Мне-то? Нет. Я привыкшая.
— Я серьёзно говорю. Пятый этаж, лифт не работает. Зимой скользко. Упадёшь где-нибудь — и никто даже не узнает.
— Пока не падала, Бог миловал.
— Послушай. Мы с Дмитрием подумали… Переезжай к нам.
Галина Сергеевна замолчала. На три секунды. Потом ещё на пять. Потом на все десять.
— Алёна, милая. У вас же съёмная однокомнатная. Куда я там?
— Бабушка, ты только выслушай, — заговорила внучка быстро, собранно, почти деловым голосом, каким, наверное, на работе представляла клиентам свои тексты. — Мы отказываемся от съёмной квартиры. У Дмитрия мама, Наталья Павловна…