— Перепиши на Марину одну треть, — Андрей произнёс это так буднично, будто просил передать соль. — Не всю квартиру, Наташ, всего треть. Тебе что, жалко?
Он говорил между ужином и чаем, даже вилку из руки не выпустил. На тарелке лежала недоеденная котлета, в кружке остывал чай.
— Жалко, — ответила я. — Это квартира моей мамы.
— Мамина, — кивнул он. — Только уже двенадцать лет как твоя.
— Вот именно. Моя.
Только после этого Андрей тяжело выдохнул и положил вилку на край тарелки. На холодильнике у нас стояло маленькое радио, почти всегда включённое на старые песни. В тот момент оттуда тянули что-то про осень и жёлтые листья. С тех пор я эту песню сразу переключаю, хотя она, конечно, ни в чём не виновата.
— Давай без истерик, — сказал он. — Сначала выслушай. Марина разводится. Этот её Кирилл на Матвея даёт три тысячи шестьсот гривен, да и то через раз, когда вспомнит. Она снимает однокомнатную на Троещине за тринадцать тысяч гривен. Хозяйка уже намекает, что будет продавать жильё. И куда ей с ребёнком? Ко мне? Так я сам где? Я у тебя живу.
— У нас, — поправила я.
— Ладно, у нас. Только по документам — у тебя.
Тут, наверное, надо сказать, что квартира и правда была моя. Досталась от мамы: две комнаты, третий этаж, кирпичный дом возле парка. С Андреем мы расписались через три года после маминой смерти. Ему тогда было сорок девять, мне — сорок пять. У меня уже взрослый сын Дмитрий, у него — взрослая дочь Марина от первого брака. Девять лет мы прожили более-менее спокойно. Не идеально, не как в кино, но нормально.
— Андрей, — сказала я, стараясь держаться ровно. — Зачем сразу долю? Я могу помогать ей деньгами. Четыре тысячи гривен в месяц со своей зарплаты я как-нибудь потяну. За садик Матвея тоже можем платить.
— Ей не милостыня нужна, — отрезал он. — Ей нужна уверенность, что завтра её с ребёнком никто не вышвырнет на улицу.
— А меня кто вышвырнет? Ты?
Он скривился, будто я сказала что-то неприличное.
— Между прочим, окна в этой квартире я менял. Семьдесят пять тысяч гривен только за окна, чек в ящике лежит. Кухню делал. Балкон застеклил.
— Окна ставились на общие деньги. Я тоже работаю, если ты вдруг забыл.
— Работаешь, да. Логопедом. Большие там у тебя доходы.
Вот этого он зря добавил. Я молча поднялась и убрала со стола хлебницу, хотя хлеб ещё не доели.
— Нет, — сказала я. — Никакую долю я ни на кого оформлять не стану. Ни на Марину, ни на тебя. Пока я жива, квартира остаётся моей.
— У Дмитрия своё жильё во Львове.
— В ипотеку на двадцать лет.
— Но своё же. А у Марины нет ничего. Вообще ничего, ты понимаешь?
Я понимала. Очень хорошо понимала. Но всё равно повторила:
— Нет.
Андрей отнёс тарелку в раковину и ушёл на балкон курить, хотя мы давно договорились, что там он не курит. Я домыла посуду. Котлету он так и оставил недоеденной, и я отдала её коту, хотя жареное ему нельзя.
Марина позвонила сама. Это случилось в среду. Нет, вру — во вторник. По средам у меня приём до семи вечера, я бы просто не ответила.
— Тётя Наташа, здравствуйте. Папа сказал, вы против.
— Здравствуй, Марина. Против чего именно?
— Ну вы же понимаете. Я ведь не прошу всю квартиру. Только часть.
Голос у неё был мягкий, почти детский. Таким она разговаривала, когда приезжала к отцу на выходные и просила купить в АТБ шоколадное яйцо. Ей тогда было лет семнадцать. Или меньше — девятый класс, кажется. Уже не помню точно.
— Марина, я не отказываюсь помогать, — сказала я. — Деньгами помогу, с Матвеем посижу, если понадобится. Но долю оформлять не буду.
— С Матвеем сидеть не нужно, у меня мама есть.
— Ну и хорошо.
— Ничего хорошего, — вдруг совсем другим тоном сказала она. — Вы просто папу не любите. Вам лишь бы всё себе оставить.
И сбросила звонок.
Я ещё какое-то время стояла у окна с телефоном в руке. Во дворе дворник сгребал первые жёлтые листья в одну кучу, а ветер тут же разметал их обратно по дорожке. Он снова собирал. Я смотрела на это минут десять, наверное.
На работе в тот день у меня был Иван, шестилетний мальчик, у которого никак не получалась буква «р». Его приводила бабушка, Галина Леонидовна. Каждый раз она приносила мне пакетик сушёных яблок со своей дачи, хотя я раз сто просила ничего не носить. Она бывшая учительница химии и рассказывала о внуке так, будто он уже защитил диссертацию. А Иван тем временем сидел рядом и грыз рукав кофты. Яблоки у неё, кстати, были правда хорошие — кисленькие, плотные. Но речь не об этом.
В обед я всё рассказала Елене Павловне, нашему психологу. Мы часто пьём чай у неё в кабинете: у неё есть чайник, а у меня нет. Я думала, она скажет: «Гони его в шею». Но она помолчала, покрутила чашку в руках и произнесла:
— Наташ, ну смотри сама. Девочка с ребёнком, без своего угла. Треть — это же не вся квартира. Я, может, на твоём месте и согласилась бы.
— Серьёзно? Ты бы оформила?
— Не знаю. Возможно. Андрей ведь у тебя не пьёт, налево не бегает. Девять лет вместе прожили. Хочет отец дочери помочь — что в этом такого?
Я не сразу нашла, что ответить. Скажете, ерунда, чужое мнение. Может, и ерунда. Только я потом весь вечер прокручивала это в голове и думала: а вдруг это не Андрей наглеет, а я жадничаю?
После работы я зашла в «Сильпо», купила гречку и почему-то дорогой сыр с плесенью, который потом так и засох на полке.