Всю неделю Андрей будто стал другим человеком. Разговаривал спокойно, даже предупредительно. Без напоминаний вынес мусор, сам сходил на рынок за картошкой. Про Марину — ни звука. Я уже было решила: ну всё, отпустило, больше давить не станет.
В субботу он вернулся с базара с букетом хризантем. Мелкие, белые, завернутые в старую газету. Цветы от него я видела в последний раз на Восьмое марта, да и тогда это были тюльпаны из киоска возле остановки.
— Это тебе, — сказал он, протягивая букет. — Мир?
— Мир, — ответила я.
Поставила хризантемы в обычную банку: вазу доставать не хотелось.
За ужином Андрей завёл разговор совсем с другой стороны. Начал рассказывать про ЖЭК, про то, что нам снова неправильно насчитали отопление за прошлую зиму, что газовый счётчик пора менять, потому что срок поверки заканчивается, что в ЦНАПе вроде бы надо переоформить что-то по лицевому счёту. А все эти учреждения работают до пяти, а я раньше шести с работы не выбираюсь.
— Давай только спокойно, без скандалов, — сказал он. — Я понял, тему с Мариной закрыли. Но оформи на меня доверенность по квартире. Я сам буду бегать по этим кабинетам. Ты же выматываешься.
А выматывалась я действительно сильно. За смену восемь детей, у каждого свои «р», «л», шепелявость, страхи, слёзы. И каждую маму надо выслушать, успокоить, объяснить. А эти походы по инстанциям у меня сидели поперёк горла. Хотя, если честно, не только поэтому. Просто мне было лень. В прошлом году я трижды ходила в управляющую компанию из-за протечки с пятого этажа, и все три раза уходила ни с чем: то «мастер на выезде», то «приходите в понедельник», то «не тот кабинет».
— Хорошо, — сказала я. — Оформим.
— Я нас уже записал к нотариусу на четверг, на десять утра. На улице Грушевского. Там недорого.
Подписали бы вы на моём месте? А я ведь почти подписала. Попросила у заведующей полдня, поменялась с Юлией приёмами.
В четверг мы поехали маршруткой номер двадцать семь, потому что машину Андрей оставил в гараже — собирался менять тормозные колодки. Напротив нас сидел мужчина, держал на коленях клетку, а в клетке метался голубой волнистый попугай. Птица орала всю дорогу так, будто её везли не к ветеринару, а на казнь. Мужчина шипел на неё:
— Фёдор, тихо.
Но Фёдор только распалялся и кричал ещё громче. Странно: самого попугая я помню до сих пор, а вот о чём думала в тот момент — уже нет.
Нотариальная контора оказалась крошечной, на первом этаже обычной многоэтажки. В кабинете стоял тяжёлый сладкий запах чужих духов, такой густой, что у меня сразу зачесалось в носу. На столе у нотариуса почему-то лежала детская варежка — красная, с белым оленем. И это в сентябре. Чья она была и зачем там валялась, я так и не поняла.
Нотариус — женщина лет сорока, с короткой аккуратной стрижкой — распечатала два листа и сказала:
— Я обязана зачитать вам документ вслух. Если какой-то пункт будет непонятен, сразу останавливайте.
Она начала читать. Сначала всё звучало нормально: представлять мои интересы в управляющей компании, в коммунальных службах, подавать заявления, оплачивать счета, получать справки. Я сидела и кивала. А потом она дошла до фразы:
— Управлять и распоряжаться принадлежащей мне квартирой, включая право продажи, обмена, залога, отчуждения долей в праве собственности, подписания договоров и получения причитающихся мне денежных средств.
— Подождите, — перебила я. — Что значит «отчуждение долей»?
Нотариус подняла на меня глаза поверх очков. Лицо у неё было совершенно спокойное.
— Это означает, что ваш представитель сможет от вашего имени продать долю в квартире либо передать её другим способом. Вы действительно хотите предоставить такие полномочия?
Я медленно повернулась к Андрею. Он смотрел себе под ноги, на ботинки.
— Андрей?
— Да это обычный шаблон, — пробормотал он. — Я же не юрист, Наташ. Мне по телефону сказали, что так все оформляют. Чтобы потом второй раз не приезжать.
— Кто сказал?
— Ну… здесь. Девушка, которая записывала.
Нотариус несколько секунд молчала, потом ровным голосом произнесла:
— Полномочия можно ограничить. Оставим только вопросы коммунальных платежей и управляющей компании. Без права распоряжаться недвижимостью.
— Тогда пишите только коммуналку, — сказала я.
— Да не надо уже ничего, — Андрей резко поднялся со стула. — Раз ты мне не доверяешь. Пойдём, Наталья, без нервов.
В итоге мы ничего не подписали. За подготовку проекта документа я заплатила восемьсот восемьдесят гривен. В чеке так и было указано: «техническая работа».
На крыльце Андрей закурил и сказал, что ему неприятно. Что он девять лет рядом со мной и ни разу с меня ни копейки не взял. Что про эти доли он вообще впервые услышал, когда нотариус начала читать текст.
— А почему ты тогда сам всё записывал? — спросила я. — Мог бы сказать мне, я бы позвонила и уточнила.
— Потому что ты вечно на работе! — вспылил он. — Я хотел облегчить тебе жизнь. Получилось, называется, как лучше.
— Андрей, там было прямо написано: продавать. Продавать мою квартиру.
— Да кто собирался её продавать! — он швырнул окурок в урну, но не попал. — Ты себя слышишь вообще? Я что, мошенник? Девять лет с тобой живёт мошенник, да?
Мимо прошла женщина с коляской и оглянулась на нас. Я сразу замолчала. Андрей тоже.
А я стояла возле этой нотариальной конторы и не понимала, чему верить. Может, он правда не разобрался. Мужчины часто такие бумаги не читают. Мой первый муж когда-то кредитный договор подписал, даже не взглянув на условия.
Андрей уехал в гараж разбираться со своими колодками.