Я в тот день поехала на работу — у меня как раз оставалась вторая половина смены. Иванова бабушка снова принесла пакет яблок, как будто у нас в отделении был не приём, а осенний базар.
Что рассказала Ольга
Спустя пару дней меня прямо на лестничной площадке перехватила Ольга с первого этажа. У неё на подоконниках постоянно что-то сушится: то грибы на старых газетах, то яблочные дольки. Из-за этого в подъезде вечно стоит сладковатый запах.
— Наталья, вы квартиру, что ли, продавать собрались?
Я даже остановилась.
— С чего ты это взяла?
— Так Виктор мой сказал. Он же в гаражах рядом с твоим Андреем стоит. Говорит, Андрей хвалился, будто скоро Марину пристроит, будет у неё свой угол. Вот я и решила спросить.
У меня внутри неприятно кольнуло.
— Когда он такое говорил?
— Да ещё в конце августа. А ещё Анна моя их видела, Андрея с Мариной. Она ведь в ремонте телефонов работает, на проспекте, рядом с нотариальной конторой. Сказала, они вдвоём оттуда выходили, днём, в обед. Я думала, ты в курсе.
А я не была в курсе. Именно в конце августа Андрей впервые завёл со мной разговор про долю. Значит, к нотариусу он уже ходил раньше. И не один. С Мариной.
Вечером я вышла к нему на балкон. Он снова курил в открытую форточку, хотя мы уже не раз договаривались, что дома он этого делать не будет.
— Вы с Мариной были у нотариуса в августе.
Андрей долго молчал. Так долго, что я уже услышала ответ без слов. Потом он всё-таки произнёс:
— Были. Она по разводу советовалась. По алиментам, по машине Кирилла.
— У нотариуса? По разводу?
— Да откуда мне знать, к кому её направили! Сказали туда идти — мы и пошли. Ничего мы там не оформляли.
Может, он и не врал. Нотариусы ведь не только доверенности делают, наверное. Я в этих делах плохо разбиралась. Тогда я так и не смогла понять, говорит он правду или выкручивается. И, если честно, до сих пор не уверена.
А потом Андрей вдруг опустился на маленький табурет, который у нас стоял на балконе для рассады, и совсем другим голосом сказал:
— Наташ, когда я уходил от Валерии, я ей всё оставил. Квартиру, дачу — всё. Чтобы у Марины было. Ей восемь лет тогда было, она на вокзале вцепилась мне в куртку и не отпускала. А Валерия через пять лет продала и квартиру, и дачу, и уехала со своим новым мужиком в Харьков. Марине не досталось ничего. Вообще ничего, понимаешь? Мне пятьдесят восемь. Что у меня есть? Гараж да машина двенадцатилетняя. Что я ей после себя оставлю? Я перед ней виноват. Не перед тобой. Перед ней.
Он сидел, уставившись вниз, во двор. Я впервые увидела его таким. Не то чтобы он рыдал, нет. Но лицо было мокрым, и он тёр щёки ладонью, будто это дождь или ветер.
Я не нашлась, что ответить. Просто ушла в комнату.
В ту ночь я почти не сомкнула глаз. Кот устроился у меня на ногах, тяжёлый, горячий, но я не стала его прогонять. Лежала и думала: может, правда отдать эту треть? Мы с Андреем всё равно вдвоём живём. Дмитрию эта квартира не нужна, он из Львова возвращаться не собирается. Чего я вцепилась? Будто злая мачеха из детской сказки.
Около трёх ночи я уже почти поднялась, чтобы разбудить Андрея и сказать: «Ладно». Даже встала. Постояла в коридоре, послушала, как он спит за дверью, и вернулась обратно в постель.
А в субботу утром раздался звонок в дверь. На пороге стояла Марина с Матвеем на руках. Рядом — две огромные клетчатые сумки и детский самокат.
— Здравствуйте. Папа сказал, что можно у вас немного пожить. Хозяйка выставила квартиру на OLX, каждый день водит людей на просмотры, я так не могу.
Я повернулась к Андрею. Он как раз вышел из ванной, с полотенцем на шее.
— Я не успел тебе сказать, — произнёс он. — Наташ, давай без скандала. На недельку всего. Ребёнок же.
Ребёнок же. Матвей смотрел на меня большими круглыми глазами и сосал палец. И что мне оставалось? Выставить их с сумками на лестницу? Я впустила.
Постелила им в маленькой комнате. Там до сих пор под чехлом стояла мамина швейная машинка, я отодвинула её к стене, освободила место.
Так они прожили у нас три дня. Марина со мной почти не разговаривала, но и хамства не позволяла. Матвей оказался тихим, хорошим мальчишкой. Катал по полу синюю машинку и рычал за неё, будто это трактор.
В понедельник я вернулась с работы раньше обычного: приём отменили. Открыла дверь своим ключом и замерла в коридоре с пакетом из АТБ в руке.
Марина была в маленькой комнате и говорила по телефону. В другой руке она держала рулетку — жёлтую, Андрееву.
— Да, шкаф-купе сюда нормально встанет, метр восемьдесят точно есть. Эту машинку можно на балкон вынести или вообще выбросить. Папа сказал, всё уже решено. Она повозмущается и подпишет. А куда она денется?
Я очень аккуратно опустила пакет на пол. Не зашла. Не стала спрашивать. Не сказала ей ни слова.
Просто ушла к себе, закрыла дверь и записалась через сайт к юристу на консультацию на следующий день. Стоило это шестьсот гривен.
Юрист оказался совсем молодой, в свитере с оленями, и говорил так быстро, будто боялся, что я передумаю слушать. Но главное я поняла сразу. Квартира досталась мне по наследству, значит, это моё личное имущество. Даже если я в браке, муж на неё прав не имеет. Без моей подписи у нотариуса никто никакую долю ни на кого оформить не сможет. Развестись через РАЦС можно только при согласии обоих и если нет общих несовершеннолетних детей. Если один из супругов против — тогда через суд. А после развода бывший муж утрачивает право пользоваться моим жильём. Если сам не снимется с регистрации, вопрос тоже решается в судебном порядке.
Вечером, когда Марина повела Матвея гулять в парк, я сказала Андрею:
— Я подаю на развод. Если хочешь по-нормальному — пойдём в РАЦС.
Он сначала даже не понял. Потом усмехнулся.
— Из-за рулетки, что ли? Наташа, ты совсем уже?
— Не из-за рулетки.
— В РАЦС я с тобой не пойду. Хочешь позориться — иди в суд. Позорься.