— Дмитрий, держи рулетку прямо, у тебя лента всё время в сторону уходит.
Голос Тамары Сергеевны доносился из комнаты Полины. Наталья замерла в прихожей, с коробкой торта в одной руке, и уставилась на чужую обувь. Три пары стояли у стены носками внутрь — ровно, аккуратно, так обычно расставляют вещи люди, которые чувствуют себя как дома.
Входная дверь оказалась незапертой. Из гостиной бубнил телевизор.
Наталья сняла туфли, поставила торт на тумбу и прошла дальше по коридору.
В комнате дочери, где всё ещё висел поблёкший постер, а на письменном столе оставались наклейки, которые Полина лепила ещё в шестом классе, Дмитрий протягивал рулетку от плинтуса к окну. Тамара Сергеевна прижимала металлический край пальцем. Валерия устроилась на Полининой кровати, откинувшись на подушку, и держала ладони на животе.
— Метр двадцать сюда нормально станет, — прикинул Дмитрий. — И комод ещё поместится.
— Добрый вечер, — произнесла Наталья.
Рулетка резко щёлкнула и втянулась обратно.
— Наташенька! — Тамара Сергеевна обернулась сразу всем корпусом, без малейшего смущения, как умеют только люди, уверенные в своём праве находиться где угодно. — А мы как раз тебя ждём. Поздравляем с повышением, дорогая!
— Спасибо, — ответила Наталья. — А что вы здесь делаете?
— Да ничего особенного. Смотрим.
До этого момента день казался почти удачным. Жара стояла такая, что даже в семь вечера в тени было тридцать четыре градуса. Наталья вышла из клиники, задержалась под козырьком и пару минут просто привыкала к раскалённому воздуху после прохлады кондиционера. Утром её вызвала директор, усадила напротив и наконец сказала то, чего Наталья ждала уже третий год: с августа она не временно исполняющая обязанности, а полноценный главный бухгалтер. И зарплату пересчитают — примерно на шесть тысяч четыреста гривен больше. Не богатство, конечно, но коммуналку в Черкассах такими деньгами можно закрыть без нервов, да ещё и на поездку на дачу останется, с полным багажником продуктов.
По дороге домой Наталья зашла в «АТБ» и купила «Пражский», потому что Андрей любил именно этот торт, а не тот, что стоял дороже и выглядел наряднее. Машину Дмитрия она заметила ещё от остановки: серый «Хюндай Солярис» с треснувшим бампером стоял поперёк выезда и наглухо запер соседку Галину. Тот самый «Солярис», за который Наталья в двадцать первом году внесла в банк сто шестьдесят пять тысяч гривен.
Тогда она только подумала, что в холодильнике оставалась половина курицы и салат из огурцов.
Андрей вышел из кухни с чайником в руке. В домашних шортах, босой, довольный, будто это он устроил праздник и теперь принимал гостей.
— О, ты уже пришла. Мы думали, ты до ночи задержишься. Мама пирог привезла.
— Вижу.
— Наташ, ну чего ты в дверях стоишь? Проходи.
Ей ещё ни разу не предлагали пройти в собственную квартиру. Наталья отметила это про себя и молча направилась на кухню.
Стол был накрыт уверенно, по-хозяйски, но явно не её руками: пирог с капустой, конфеты, нарезанный сыр. Даже салфетки лежали те самые, из дальнего ящика, до которого без табуретки не дотянуться.
— Садись, садись, — распорядилась Тамара Сергеевна. — Валерочке чай без сахара, ей сейчас нельзя. Дмитрий, подвинься.
Дмитрий тут же положил себе на тарелку два куска пирога. Валерия держала кружку обеими руками и помалкивала. Она вообще почти всегда молчала — за неё обычно говорили другие.
— Ну, за Наталью, — Андрей поднял кружку. — Главный бухгалтер. Это уже серьёзно.
— Молодец, — кивнула свекровь. — Я всегда говорила: Наталья у нас трудяга. Андрей, я ведь говорила?
— Говорила, мам.
— Работящая, только нервная, — добавила Тамара Сергеевна.
Наталья сделала глоток чая. За двадцать лет брака она научилась не реагировать на первый выпад. И на второй, как правило, тоже.
— А комнату зачем измеряли?
На кухне повисла пауза. Такая, в которой все уже знают ответ, но никто не хочет произносить его первым. Валерия посмотрела на Дмитрия. Дмитрий перевёл взгляд на мать. Тамара Сергеевна аккуратно поставила чашку на блюдце.
— Наташенька, ну что тут скрывать. У ребят непростая ситуация. Валерия в октябре уходит в декрет, Дмитрий на новой работе всего полгода, квартиру они снимают на улице Небесной Сотни за тринадцать тысяч гривен. Тринадцать! За однушку с колонкой, которая тухнет через раз.
— Одиннадцать, — поправил Дмитрий.
— С коммуналкой выходит тринадцать, — отрезала мать. — И как им туда с младенцем? Там даже коляску поставить негде, подъезд без пандуса.
— И что? — спросила Наталья.
— Да ничего. Просто прикидываем варианты.
— В моей квартире.
— В вашей, — мягко, но настойчиво поправила свекровь. — В вашей с Андреем.
Наталья посмотрела на мужа. Андрей изучал пирог так внимательно, будто видел его впервые.
— Дмитрий, объясни ты, — наконец пробормотал он.
— А что объяснять? — Дмитрий вытер пальцы о салфетку. — Наташ, мы же не навсегда. На год. Валерия посидит в декрете, я возьму подработку, подкопим на первый взнос. У вас комната всё равно пустует, Полина же здесь не живёт.
— Не живёт, — спокойно согласилась Наталья.
— Ну вот.
— Там её вещи.
— Мы аккуратно. Соберём в коробки и вынесем на балкон.
Наталья медленно опустила кружку на стол.
— Дмитрий, тебе самому не странно, что ты сидишь на моей кухне и рассказываешь мне, куда уберёшь вещи моей дочери?
— Наташ, ну зачем ты сразу так, — вздохнула Тамара Сергеевна. — Мы же по-родственному.
По-родственному. У этого выражения за годы появилась особая интонация — мягкая, липкая, будто подтаявшая карамель. В двадцать первом году «по-родственному» означало, что Дмитрий оформил кредит на машину, через четыре месяца остался без работы и перестал платить. А Наталья поехала в банк и внесла в кассу сто шестьдесят пять тысяч гривен, потому что «Дмитрию испортят кредитную историю, и ипотеку он потом вообще никогда не получит». Расписки не было. Попросить расписку тогда казалось неловким.
— Наташ, ты чего молчишь? — Дмитрий неловко рассмеялся. — Мы же никого не выгоняем.
— Конечно, никто никого не выгоняет, — тут же поддержала его свекровь. — Господи, если со стороны послушать, можно подумать, мы тут захват устроили.
Валерия впервые за всё время заговорила сама:
— Наталья Владимировна, я очень тихая. Я даже телевизор почти не включаю.
И именно это оказалось самым неприятным. Потому что сказано было искренне, без нажима, и Наталья на секунду почувствовала себя человеком, который не пускает беременную молодую женщину в пустующую комнату. Она поднялась, взяла со стола тарелку и понесла к мойке, хотя убирать её никто не просил.
— Андрей. Ты знал?
— Ну что значит «знал»… — Андрей заёрзал на стуле. — Мама утром позвонила, сказала, что они заедут поздравить.
— С рулеткой?
— Наташ…
— С рулеткой, Андрей.
— Ты опять всё превращаешь в драму.
Это «опять» стояло между ними уже двадцать лет — тяжёлое, привычное, как старый шкаф, который никто не решается вынести.
После этого за столом снова налили чай.