Говорили ещё минут сорок — о духоте, о зелёной воде в Днепре, о том, что у Галины с их этажа внук прошёл на бюджет в политех. Комнату больше не упоминали. Будто её уже измерили, мысленно поделили и теперь можно было спокойно доедать сладкое.
Наталья достала «Пражский» торт. Его разрезали на аккуратные куски и почти сразу съели.
Тамара Сергеевна поднялась в прихожую, начала обуваться, долго шарила ногой в поисках босоножки, и как раз тогда у Натальи коротко звякнул телефон.
Голосовое сообщение.
От Тамары Сергеевны.
Пятьдесят одна секунда.
Наталья, не меняясь в лице, прошла в ванную, включила кран посильнее и поднесла телефон к уху.
«Дмитрий, ты только с порога про комнату не заводись. Сначала нормально посидим, чаю попьём, поздравим её, пусть оттает. Потом уже скажем. У Андрея там тоже доля, никуда она не денется, с подводной лодки не сбежит. Валерию вперёд поставь, на беременную она орать не решится. И про Полинку ни слова, это у неё больная тема. Всё, целую. Приедем — заберёшь меня».
Наталья перемотала запись назад и прослушала ещё раз. В первый раз она услышала фразы. Во второй — весь план. Как они созванивались. Как распределяли роли. Кто должен войти первым, кто — давить, кто — молчать.
Из коридора доносился голос Тамары Сергеевны: она объясняла Андрею, что ему пора следить за давлением, потому что лицо у него слишком красное.
Наталья выключила воду и вышла.
— Тамара Сергеевна, — сказала она ровно. — Вы мне сейчас голосовое отправили. Ошиблись адресатом.
Свекровь застыла с босоножкой в руке. Лицо у неё было крепкое, собранное, почти неподвижное — лицо семидесятидвухлетней женщины, которая три десятилетия заведовала хозяйством в детском саду и привыкла точно знать, где лежат ключи, крупа, швабры и чужие слабые места.
— И что? — произнесла она наконец.
— В смысле — что?
— Наташенька, ну не веди себя как ребёнок. Я что, преступление совершила? Я сказала сыну, как с тобой лучше разговаривать. С тобой иначе нельзя: ты сразу в оборону.
— «Пусть оттает», — повторила Наталья.
— А как с тобой ещё? — Тамара Сергеевна всё-таки натянула вторую босоножку и выпрямилась. — Если спросить прямо, ты сразу скажешь «нет». С тобой в лоб бесполезно.
Дмитрий вышел из комнаты, держа в руке ключи от машины. Окинул всех взглядом и явно решил, что понимать происходящее ему невыгодно.
— Наташ, да никто же на тебя не давит, — сказал он. — Мы просто поинтересовались.
— Нет. Вы не поинтересовались. Вы пришли с рулеткой и начали мерить.
— Ну измерили. И что теперь? Измерить уже нельзя?
— Дмитрий, ты у любого человека в Черкассах можешь так прийти и померить комнату? Или только у меня?
— Так ты же не чужая. Ты жена моего брата.
— Господи, сколько шума из-за одной комнаты, — не выдержала Тамара Сергеевна. — Трёхкомнатная квартира. Живут двое взрослых. Дочь уже выросла, отдельно живёт, появляется раз в месяц на пару часов. Сколько тебе людей нужно на шестьдесят восемь квадратов?
— Мне нужно моё жильё.
— Твоё, твоё. Ваше.
— Повторите, — тихо попросила Наталья. — Как тогда сказали. Без красивых слов.
Свекровь помолчала. Потом посмотрела прямо, без всякой неловкости:
— Наташа, если честно. Полина — твоя дочь. Родная. А Андрей ей кто? Да, вырастил, спасибо ему, с этим никто не спорит. Но своих детей у него нет. И уже не будет. У меня от него внуков тоже нет. А Валерия беременна. Первым нашим. И ты правда считаешь, что пустующая комната важнее живого ребёнка?
В квартире стало так тихо, что слышно было, как работает холодильник. В зале бормотал телевизор: диктор обещал на завтра тридцать пять градусов и без дождя.
— Андрей, — сказала Наталья. — Скажи хоть что-нибудь.
Андрей провёл ладонью по шее.
— Мам, ну зачем ты про Полину…
И это оказалось всем.
Они наконец ушли. Дмитрий ещё долго выбирался со двора: машина Галины стояла почти вплотную, и снизу минут пять доносились короткие раздражённые сигналы.
Наталья перемыла кружки, протёрла клеёнку, убрала свекровин пирог в контейнер и поставила в холодильник. Выбросить не смогла: пирог был нормальный, с капустой и яйцом. Пирог-то тут при чём.
Андрей сел за кухонный стол и начал ногтем поддевать старую царапину на клеёнке.
— Ну чего ты так вспыхнула? — сказал он наконец. — Никто ведь прямо сейчас не заселяется.
— Твоя мать привезла твоего брата мерить нашу комнату.
— Мама такая, какая есть. Ты её двадцать лет знаешь.
— Именно поэтому я спрашиваю не её. Я спрашиваю тебя.
Он тяжело выдохнул.
— А что я? Мать звонит, плачет: Дмитрий с беременной женой живут в какой-то клетушке. Ты сидишь с каменным лицом. Я между вами.
— Ты не между. Ты двадцать лет живёшь в этой квартире.
— Вот именно, — сказал Андрей. — И доля у меня здесь, между прочим, тоже есть.
Наталья остановилась с полотенцем в руках.
— Что?
— Доля, — повторил он. — Четверть. И я имею право сказать, кто будет жить в моей четверти.
— В твоей четверти, — медленно произнесла она.
— Наташ, я не это имел в виду.
— А что именно?
Андрей достал телефон и уставился в экран с таким вниманием, будто там решался финал чемпионата.
Ночью Наталья считала не овец, а годы.
Бабушкину студию на проспекте Победы — двадцать восемь метров, наследство две тысячи четвёртого года, за два года до знакомства с Андреем — она продала в тринадцатом за пятьсот сорок тысяч гривен. Эти деньги стали первым взносом за трёхкомнатную квартиру, которая тогда стоила миллион четыреста сорок тысяч гривен. Остальное взяли в ипотеку на пятнадцать лет: по одиннадцать тысяч двести гривен с хвостиком каждый месяц. Заёмщиком оформили только её. У Андрея в тот момент была полусерая зарплата и такая справка о доходах, на которую в банке вежливо улыбались и сразу откладывали в сторону. Банк потребовал брачный договор.
У нотариуса на соседней улице ей тогда предложили записать квартиру полностью на себя. Всё было законно: деньги наследственные, добрачные, происхождение понятное, спорить не о чем. Но Наталья сама сказала: нет, выделите Андрею четверть. Пусть человек не чувствует себя жильцом на птичьих правах.
Сама сказала. За свои же деньги. И ещё шесть тысяч гривен отдала нотариусу.
Ипотеку они закрыли в двадцать втором, досрочно, на семь лет раньше срока. Причём четыре года из этих лет Андрей почти не зарабатывал: сначала закрылась фирма, потом он «искал себя», потом устроился замерщиком в оконную компанию, где зимой платили восемь тысяч гривен, летом — восемнадцать, и всё это растворялось в продуктах, бензине и вечном «надо Дмитрию помочь».
Андрей спал рядом, повернувшись к ней спиной. Дышал ровно, спокойно. Он вообще всегда умел спать хорошо. Двадцать лет Наталья принимала это за внутреннюю устойчивость.
Утром она набрала дочь. Полина ответила только после четвёртого гудка; в трубке слышалось, как она, не выпуская щётку изо рта, чистит зубы.
— Мам, ты чего в семь утра?
— Полин, скажи, тебе нужны коробки со школьными тетрадями?
— Э-э… А что случилось?
Наталья рассказала коротко, сухо, почти служебным тоном — так сообщают начальнику, что в бухгалтерской программе произошёл сбой.
Полина сразу замолчала.