Дома Дмитрий молча поднял коробку на антресоль, будто это была не посуда, а что-то совершенно постороннее. Потом целую неделю я старалась о ней не думать. Точнее, почти старалась.
Талон на десять тридцать
После работы в тот же день я поехала в «Рассвет». Я ведь знала, что Андрей будет там: мама сама проговорилась про этот забор.
Он вместе с каким-то молодым парнем в камуфляжных штанах ставил столбы вдоль улицы. Они бурили землю, примеряли доски, спорили о расстоянии. За сеткой без остановки тявкала соседская собачонка — крошечная, в вязаном свитерке. Никто её, конечно, не забирал. В воздухе стоял запах сырой земли и бензина от бура.
— О, — Андрей выпрямился, увидев меня. — Ты чего приехала?
— Поговорить надо. Отойдём?
Мы отошли ближе к бане. Я к этому разговору готовилась честно: даже в пекарне на листочке всё выписала. Отцу — кардиолог каждый месяц, маме — окулист, анализы, а в декабре у неё ещё процедура на глазах. Отвезти, привезти, потом снова возить на контрольные осмотры.
— Давай делить пополам, — сказала я. — Я беру одни месяцы, ты — другие. Хочешь, сам выбери, какие тебе удобнее.
— Наталья, ну ты сама прикинь, — Андрей поморщился. — У меня график два через два на объекте. Если отпрашиваться, премию снимут. А премия у меня — почти половина дохода.
— А у меня, по-твоему, как? В десять тридцать я уже у печи стою. Если меняться сменами, значит, потом в субботу ночью выходить.
— Вот именно. Видишь? И мне никак.
— Андрей, тебе дачу подарили.
— Мне, не тебе, да, я уже понял, — он сел на стопку досок и устало провёл ладонью по лицу. — Слушай, ты думаешь, я сам просил? Отец позвонил и сказал: забирай, пока отдаю, а то передумаю. Мне что, отказаться надо было? У нас ипотека — двадцать пять тысяч гривен в месяц. Юлия уже каждую пачку масла считает.
Он отвернулся к теплице, и голос у него вдруг стал глухим. Не злым даже — скорее вымотанным.
— Помнишь, как мы тут в шалаше ночевали, когда они в девяностые страшно поругались, и мать уехала к тёте Галине? Ты мне тушёнку на костре разогревала. Я тогда думал, что ты уже совсем взрослая.
— Мне четырнадцать было.
— Ну вот.
Я ждала, что он продолжит. Может, скажет что-то важное, признает, что всё вышло несправедливо, хотя бы попытается объясниться по-человечески. Но Андрей промолчал. Потом поднялся, стряхнул с брюк опилки и сказал, что по выходным, если не будет на объекте, он, конечно, сможет. А в будни — никак, ну я же сама должна понимать.
— Давай я тебе на бензин буду переводить, — предложил он уже возле калитки. — Четыреста гривен, шестьсот. Нормально?
— Андрей, при чём тут бензин?
— А что тогда?
— А то, что это родители. Наши родители. Не только мои.
Парень в камуфляжных штанах крикнул, что бур заглох и надо долить топливо. Андрей махнул ему: мол, сейчас. Потом посмотрел на меня таким взглядом, будто я вдруг заговорила на непонятном языке, и пошёл обратно.
Я ещё немного постояла под яблоней. Листьев на ней почти не осталось, только редкие жёлтые лоскутки дрожали на ветках. Потом села в машину и уехала.
По дороге домой я вспоминала, часто ли кардиологи принимают по субботам. Если вам правда интересно — никогда.
В четверг я всё-таки повезла родителей.
Со Светланой мы поменялись сменами: я отдала ей своё воскресенье, а взяла её ночную субботу. У Светланы, между прочим, свекровь уже шестой год живёт с ними в двухкомнатной квартире и каждое утро проверяет, чистая ли раковина. Светлана рассказывает об этом смеясь, а я всякий раз думаю, что не продержалась бы и недели. Впрочем, сейчас не о ней.
Мама устроилась сзади. Отец сел впереди, прижимая к себе пакет, в котором лежали все выписки за последние три года. До больницы было восемьдесят два километра. Ехали почти молча. Мама дважды сказала, что я слишком быстро гоню, хотя стрелка держалась на девяноста.
В регистратуре выяснилось, что направление у отца не то: старое, ещё сентябрьское. Девушка за стеклом ровным голосом сообщила, что без нового его не примут. Мама тут же начала объяснять ей про восемьдесят два километра и электронную запись, причём так громко, что слышал весь холл.
Я увела маму к стульям, набрала нашу поликлинику, почти полчаса висела на линии и в конце концов добилась, чтобы новое направление прислали в электронном виде. Девушка за стеклом нашла его в системе, тяжело вздохнула и всё-таки оформила приём.
В коридоре напротив кабинета сидел мужчина в рабочей куртке и чистил варёное яйцо прямо над пакетом. Делал он это сосредоточенно и аккуратно: скорлупку к скорлупке. Мы провели напротив него минут сорок. За это время он съел три яйца, а потом вытащил ещё огурец.
Пока мама была с отцом у врача, я стояла у окна и думала: наверное, можно жить и так. Возить, ждать, молчать. Многие же справляются, не устраивают разговоров и не считают, кто кому сколько должен. Может, я действительно цепляюсь к мелочам. Может, дело не столько в отце, сколько в тех чашках. Скажете — обиделась из-за тарелок. Не знаю. Возможно, немного и из-за них тоже.
На обратной дороге, уже где-то после моста, отец вдруг произнёс, не поворачивая головы:
— Я хотел пополам, Наталья. Дачу продать, а деньги вам с Андреем разделить. Это мать. Она сказала, что Андрею нужнее, а ты крепкая, ты выдержишь.
— Виктор, — резко сказала мама с заднего сиденья.
— А что Виктор? Пусть знает.
Больше он не добавил ни слова.
Я довезла их до подъезда и донесла пакет с документами до лифта. Мама нажала кнопку и, будто подводя итог, сказала:
— Вот видишь. Съездили, и ничего страшного.
— Мам, это последний раз, пока мы с Андреем не договоримся. Я серьёзно.