В почтовом отделении тянулась очередь человек на восемь: почти все держали коробки и пакеты из интернет-магазинов, а одна старушка упорно пыталась отправить в Полтаву банку домашнего варенья, которую у неё никак не хотели принимать. Когда наконец подошла моя очередь, сотрудница за стеклом пробежалась глазами по адресу, затем посмотрела на опись вложения и спросила, не собираюсь ли я подавать в суд. Я ответила, что пока до этого не дошло.
Андрей появился на четвёртый день, уже вечером. Нажал на звонок, но в квартиру не вошёл. Остался стоять на лестничной площадке — в рабочей куртке, с конвертом в руке.
— Это что такое?
— Претензия. Там всё расписано.
— Я читать не разучился. Ты на брата претензию отправила? Как будто я тебе чужой?
— Если бы ты был чужим, я бы ещё в январе всё оформила.
— Наталья, ну включи голову. Я дачу продаю, чтобы ипотеку закрыть. Покупатель должен приехать на выходных, а ты мне вот это подсовываешь.
— Вот с дачи и вернёшь. Семьдесят четыре тысячи четыреста гривен из пятисот двадцати тысяч, Андрей. И потом живи спокойно дальше.
Он сжал конверт так, что бумага смялась. Где-то наверху хлопнула дверь, по лестнице начали спускаться с собакой, и мы оба замолчали, пока соседи не прошли мимо.
— Это всё из-за дачи, — произнёс он уже тише. — Из-за того, что мать так решила. Ну так с ней и выясняй. Я здесь при чём?
— При том, что в четверг ты был на объекте. И восьмого снова туда поедешь. И в январе тоже. Значит, деньги у тебя теперь появятся.
Он несколько секунд молчал, а потом вдруг заговорил совсем иначе:
— Егор спрашивал, почему тётя Наталья к нам больше не приходит. Я не знал, что ему сказать.
— Скажи правду.
— А какая она, Наталья? Я сам уже не понимаю, где правда.
Он провёл ладонью по лицу. И только тогда я заметила, что у него на висках пробивается седина, хотя ему ещё даже сорока пяти нет.
— Юлия говорит, ты нам просто завидуешь.
— Может, и завидую, — ответила я. В ту минуту мне было почти безразлично, что он обо мне думает. — Тридцать дней, Андрей.
Он ушёл, даже не попрощавшись. Из окна я потом видела, как он долго сидел в машине и всё не заводил двигатель.
Через час позвонила мама. Она плакала. Говорила, что я опозорила всю семью, что тётя Галина уже всем всё пересказала — интересно только, кто рассказал самой тёте Галине, — что отец из-за меня глотал таблетки и что с родными так не поступают.
— Мам, это просто письмо. Пока только письмо.
— А дальше что? Суд? На родного брата?
— Если он не вернёт долг, значит, суд.
— Господи, — выдохнула она. — Не так я тебя воспитывала.
Восьмого числа маму на процедуру повёз Андрей. С объекта он для этого отпросился. Узнала я об этом, разумеется, снова от тёти Галины — по телефону, с такой интонацией, будто сообщала мне, что у меня на плите молоко сбежало. Сама мама мне не написала ни строчки.
Тридцать дней закончились, а деньги так и не пришли. Тогда я подала иск в районный суд о взыскании долга по расписке, судебный сбор оплатила через онлайн-банк. На бесплатной консультации юрист — совсем молодая девушка с длинными зелёными ногтями — сказала, что дело простое: расписка имеется, срок давности не истёк.
Через неделю после этого Андрей перевёл мне сорок тысяч гривен. Уведомление пришло в пять утра, когда я как раз ставила в печь первый противень с круассанами. Телефон пискнул в кармане фартука. Ровно сорок тысяч, без копеек, с коротким комментарием: «Остальное весной». Ни «здравствуй», ни «как ты».
Иск я забирать не стала. Заседание назначили на конец января. Юрист сказала, что при желании там можно будет подписать мировое соглашение. Посмотрим.
Сервиз я отвезла обратно прямо перед Новым годом. Сначала дома раскрыла коробку — хотела убедиться, что всё целое. Блюдец внутри было двенадцать, а чашек почему-то одиннадцать. Куда исчезла двенадцатая, я до сих пор не знаю. Мама потом уверяла, что всё было на месте.
Я приехала к родителям в субботу днём и поставила коробку на кухонный стол, возле чайника.
— Это ещё что? — спросила мама.
— Сервиз. Пусть у вас остаётся.
— Подарки назад не отдают, Наталья.
— Я его не возвращаю. Я просто не принимаю. Мне не нужно, чтобы со мной за роль дочери расплачивались чашками.
Она отвернулась к окну и, не глядя на меня, сказала:
— Тогда поставь в сервант, раз такая гордая.
Я поставила. Чашки тихо звякали одна о другую, пока я расставляла их по полкам, а мама всё это время стояла ко мне спиной.
Отец вышел проводить меня до машины — в домашних тапках и куртке, накинутой прямо поверх майки.
— Андрей теперь возит, — сказал он. — Бурчит, конечно, но возит. В пятницу с матерью к окулисту ездил. Ты на неё не держи зла. Она за него с детства трясётся.
— А за меня?
Он ничего не ответил. Только плотнее запахнул куртку и пошёл обратно к подъезду. Уже у двери обернулся и сказал, чтобы я включила фары: темнеет рано. Я включила.
С тех пор мама мне не звонит. На Новый год я поздравила её в общем чате, она поставила сердечко — и на этом всё закончилось. Объявление о продаже дачи на OLX исчезло в середине декабря. Продал её Андрей или всё-таки передумал, мне никто не сказал. Дмитрий уверен, что продал. Тётя Галина говорит, что нет.