Анатолий придержал ладонью спинку стула в тот момент, когда я уже собиралась его отодвинуть. Не грубо, почти незаметно, но этого оказалось достаточно: я замерла на месте, всё ещё с улыбкой глядя на гостей за столом.
— Даже не думай сюда садиться, — сухо сказал он. — Это место для своих. Тебе накрыли за пятым столом, там девчата с кухни будут. Иди туда, не стой в проходе.
За пятым столом валялся чей-то телефон, стояли три пустых кувшина и корзинка с нарезанным хлебом, которую ещё не успели разнести по залу. Я перевела взгляд туда, потом снова посмотрела на мужа. Анатолий, будто ничего особенного не произошло, поправил карточку со своим именем и повернулся к тётке, которая спрашивала, куда можно поставить сумку.
Я хотела сказать, что всего лишь принесла обратно вазу. Что вовсе не собиралась лезть туда, где меня не ждут. Но правда была в другом: я действительно собиралась сесть рядом с ним. Потянулась к стулу, потому что хотела быть возле мужа на свадьбе Валерии — девочки, которую знала с её тринадцати лет.
В кармане платья коротко завибрировал телефон. На экране высветилось 14:10. Я отошла к двери и открыла приложение местного такси.
У входа пахло укропом, горячей проводкой и чем-то жареным из кухни. Я стояла в новом платье, прижимала телефон к уху и боялась только одного: что сейчас кто-нибудь увидит меня без дела и попросит отнести тарелки.
За два дня до свадьбы, в четверг, мы с Валерией срезали георгины для пробных композиций. Она стояла посреди грядок в резиновых сапогах, держа в руках чистое ведро с водой. На голове у неё была повязка с шуточной надписью про невесту. Подруги подарили её для девичника, но Валерия надевала эту повязку только в огороде, чтобы волосы не падали на лицо.
— Вот эти оранжевые точно берём, — решила она. — И белых немного добавим, а то получится, будто все столы морковкой усыпали. Ирин, только не делай букеты высокими. Я хочу видеть людей, а не заросли перед собой.
— Помню, — ответила я. — Пять низких ваз, в каждой по три цветка и зелень. Основное срежем завтра утром, за ночь они напьются воды, а в субботу отвезём в зал.
Я потянулась к плотному бутону, но передумала и выбрала уже раскрытый цветок. Георгины после срезки нельзя брать с надеждой, что тугой бутон в вазе распустится и станет роскошным. Валерия училась у меня проверять цветы не на глазок, а внимательно: крутила головки, разглядывала нижние лепестки, трогала стебли пальцами.
— Этот уже староват, пусть остаётся на кусте, — сказала она. — А вот этот ничего, только вырос криво. Его на семейном столе к дяде Григорию повернём. Он после третьего тоста всё равно сам набок завалится.
Я рассмеялась, хотя к Григорию относилась с теплом. На каждом семейном празднике он обещал сказать «буквально пару слов», а потом начинал с истории знакомства своих родителей. До виновников торжества он обычно добирался тогда, когда горячее уже остывало.
Мы срезали нижние листья, которые всё равно оказались бы в воде, и поставили ведро в прохладные сени. Валерия тут же захотела вынести цветы к окну и сфотографировать, но я попросила их не трогать. На солнце удачный кадр можно было сделать за минуту, а букетам потом нужно было простоять весь праздник.
Из-за забора нас окликнула Татьяна Сергеевна. Она принесла огурцы и настойчиво звала Валерию «на минутку»: надо было решить, куда девать переростки, которые уже не помещались в банки.
— Вчера же собирала, были нормальные, — ворчала она. — Сегодня пришла, а там уже не огурцы, а кабачки какие-то. Невеста, возьмёшь на салат или у тебя теперь только изысканные закуски?
— Два заберу, — ответила Валерия. — Остальные Анатолию покажите. Он у нас каждый день на свадьбу кого-нибудь нового приглашает. Вчера, например, объявились троюродные из Сум. Я даже фамилию второй раз переспросила.
Татьяна Сергеевна заглянула в ведро с георгинами и одобрительно сказала, что настоящая свадьба должна быть с живыми цветами, а не с этой модной пластиковой красотой. Потом сразу вспомнила собственную свадьбу: её муж ещё до застолья зацепился брюками за гвоздь в лавке. Домой переодеваться отказался и весь вечер просидел, прикрывая дырку полотенцем.
— Зато танцевать его уговаривать не пришлось, — усмехнулась она. — Очень удобно вышло. Только моя мать решила, что он стеснительный, и потом лет пять всем рассказывала, какой тихий зять ей достался.
Валерия смеялась, присев на ступеньку. Я смотрела на неё и никак не могла уложить в голове, что эта высокая, взрослая женщина уже послезавтра выйдет замуж. В моей памяти она всё ещё появлялась на кухне с тетрадкой в руках, просила проверить сочинение и, ещё до того как я открывала первую страницу, начинала доказывать, что учительница к ней придирается.
В их доме я появилась восемнадцать лет назад. Мне было двадцать семь, Анатолию — двадцать девять, Валерии — тринадцать. Родителей у них к тому времени уже не было. Сестра жила с братом и тётей Ниной. Тётя каждый день ездила на работу в район, Анатолий хватался за любые подработки, а я после смены в библиотеке оставалась у них: готовила ужин, помогала с уроками, ждала Валерию с танцев.
Позже мы с Анатолием поженились. Я переехала к нему, тётя Нина вернулась в свой дом через две улицы. Потом у нас родилась дочь, но Валерия ещё несколько лет оставалась для меня старшим ребёнком в семье. По крайней мере, я привыкла думать именно так.
Анатолий формулировал иначе: «Я сестру поднял». И в этих словах была правда. Он действительно сделал для неё очень многое. В двадцать шесть не уехал на хорошую работу, потому что Валерию не с кем было оставить. Возил её поступать, искал комнату, отдавал деньги на учёбу. Я никогда не спорила с тем, что он заменил ей отца.
Только рядом с этим «отцом» мне почему-то всё чаще доставалась не благодарность и не место рядом, а работа.
Перед праздниками Анатолий спрашивал, что я буду готовить. После праздников рассказывал всем, как он собрал родню. Когда Валерия получила диплом, муж сказал гостям, что именно он один не дал сестре пропасть. Я стояла рядом, держа тарелку с нарезанным пирогом, и ждала, что он сейчас добавит хоть пару слов обо мне.
Он не добавил. А я промолчала.
В тот четверг Валерия принесла список гостей и разложила его на садовом столе. Мы ещё даже не обедали, рядом лежали огурцы от Татьяны Сергеевны. Валерия передвинула один огурец, чтобы расправить лист бумаги, и вздохнула: за главным столом получалось слишком много людей.
— Анатолий хочет посадить тётю Нину, себя, деда Дениса и его маму. Вместе с нами уже шесть человек выходит. Я вообще мечтала сидеть только вдвоём с Денисом, а остальных рассадить рядом, по семьям. Но брат сказал, что так будет некрасиво.
— А я где буду? — спросила я. — Мы с ним всегда вместе сидели. Ты меня к кому записала?
Валерия начала глазами искать моё имя в схеме. Потом сказала, что ещё не успела всё закончить, а Анатолий обещал вечером помочь с рассадкой. Я предложила ей не мучиться заранее: мол, на месте разберёмся, стульев в клубе хватит.
Мне хотелось выглядеть человеком, который не цепляется за почётное место и не требует к себе особого отношения. Сейчас я понимаю: надо было всё-таки дождаться внятного ответа.
Из дома я принесла льняную дорожку. Когда-то бабушка Анатолия вышила по её краям красные цветы. Эту дорожку стелили на свадьбе его родителей, потом — на нашей. Я выстирала её, аккуратно выгладила через влажную ткань и собиралась положить перед молодыми.
Валерия провела пальцами по вышивке.
— Она красивая, — сказала она осторожно. — Только у нас всё оранжево-белое, а здесь красный с малиновым. Может, постелем её дома, когда вернёмся? В зале я хотела обычную белую скатерть.
— Валерия, это бабушкина вещь, — напомнила я. — Она лежала на столе в день свадьбы твоих родителей. Я восемнадцать лет её берегла. Не думаю, что из-за неё испортится цвет свадьбы.
Она убрала руку с ткани. Татьяна Сергеевна, которая уже собиралась уходить, вдруг вспомнила ещё один «очень важный» вопрос про огурцы. Валерия отвечала ей, но смотрела не на соседку, а на меня.
Я сложила дорожку и унесла обратно в дом. Больше эту тему не поднимала. Но на следующее утро всё равно положила её в коробку к вазам. Решила, что в день свадьбы невесте будет не до скатертей, а потом она ещё поблагодарит.
В пятницу основные цветы мы срезали рано, пока не началась жара. Секатор я заранее вымыла, вёдра тоже были чистыми: Валерия принесла их с вечера и оттёрла старый налёт. Каждый срезанный стебель сразу ставили в воду. Валерия всё норовила набрать больше, чуть ли не половину куста срезать, чтобы «смотрелось празднично».
— Нам за этими цветами ещё самим сидеть, — напомнила я. — И тосты слушать. Если тебя из-за букета не будет видно, Анатолий опять решит, что ты маленькая и где-то потерялась.
Валерия улыбнулась, но улыбка быстро исчезла. Она спросила, не смогу ли я уговорить брата сократить речь. Анатолий собирался рассказывать, как забирал её из школы после плохой контрольной, как она прятала от него двойки, как впервые уехала в лагерь и рыдала в телефонную трубку.
— Я уже сказала ему, что не хочу этого при гостях, — тихо проговорила она. — А он ответил, будто я теперь стесняюсь семьи. Ирин, я не стесняюсь. Просто хочу на собственной свадьбе быть взрослой.
Я пообещала поговорить. Потом спросила, почему она сама ещё раз не объяснит ему, и тут же увидела её лицо.
— Ладно, поговорю, — исправилась я. — Только не обещаю, что он меня услышит. Ты же знаешь, как он любит эту историю про лагерь.
Вечером Анатолий стоял у плиты и пробовал картошку прямо из кастрюли. Я передала ему просьбу Валерии. Он посыпал кусочек солью над полом, поморщился, когда крошка упала вниз, и лениво растёр её носком тапка.