И, как ни стыдно признаться, мне было приятно видеть, как он смотрит на меня из другого конца зала. Позже я не стану украшать эту минуту и уверять, будто думала исключительно о справедливости. Нет. Я хотела, чтобы Анатолию стало неловко. И ещё хотела, чтобы это заметили все остальные.
Валерия подвинула ко мне тарелку с закусками. Я взяла ломтик сыра почти бездумно, просто чтобы занять руки. Она чуть наклонилась ко мне и сказала вполголоса:
— Ирина, поешь. И давай, пожалуйста, дальше просто праздновать. Я очень хочу, чтобы этот день остался свадьбой, а не разборками.
Я кивнула и пообещала. Тогда мне действительно казалось, что я смогу сдержаться.
Первым тост поднял Пётр, дед Дениса. На середине поздравления он запнулся, повернулся к невесте и спросил её полное имя, хотя знал Валерию уже давно. Она мягко подсказала. Пётр отмахнулся: мол, имя он, конечно, помнит, просто когда волнуется, у него из головы вылетает даже собственный адрес. За столом рассмеялись, и я впервые за весь день почувствовала, как отпускает напряжение.
Потом все ели, фотографировались, переговаривались через стол. Григорий всё-таки добрался до микрофона. Леонид Павлович громко поинтересовался, с какого поколения он собирается начинать поздравление, чтобы понимать, успеет ли он выйти покурить. Григорий сразу ответил, что начнёт именно с Леонида Павловича, потому что такого человека надо срочно перевоспитывать. Их перепалку ведущая оборвала на середине, забрала микрофон и включила музыку.
Анатолий не ушёл. Он поздравил сестру, сказал, что она всегда может на него положиться. Про детский лагерь, оценки и прочие старые истории он уже не вспоминал. Я отметила это про себя, но подходить к нему не собиралась.
Валерия танцевала с Денисом, держась за его плечо. На повороте она наступила на подол платья, остановилась и вдруг рассмеялась так заразительно, что засмеялись и те, кто стоял рядом. Я достала телефон и сняла несколько секунд. Неподалёку Полина, дочь Лидии, тоже держала телефон наготове.
После танца Полина прислала мне другой короткий ролик. На видео было видно, как Анатолий пересаживается к окну, а я иду к освободившемуся стулу. Сообщение под роликом было коротким: «Вот теперь всё на своих местах». Оказалось, она уже знала, что случилось до этого: Лидия ей рассказала.
Я пересмотрела запись дважды. Во второй раз уже обращала внимание не на себя, а на лица вокруг. Григорий изо всех сил старался не улыбаться. Нина смотрела на меня внимательно и серьёзно. Валерия нервно мялась салфетку в пальцах.
В этот момент ко мне подошёл Анатолий и спросил, где его зарядное устройство. Провод лежал у меня в сумочке: он отдал его мне ещё до регистрации. Я достала зарядку и протянула ему.
— Дома поговорим, — сухо сказал он. — Надеюсь, ты теперь довольна. Выставили меня идиотом перед всеми, теперь, может, успокоишься?
— Я тебя за тот стол не отправляла, — ответила я. — Ты сам отодвинул меня от себя, а теперь спрашиваешь, довольна ли я. Анатолий, отойди, пожалуйста.
Он забрал провод и вернулся к окну. Я открыла нашу семейную группу. Там были и мои двоюродные, и его двоюродные, тётки, племянники — всего двадцать три человека. Почти половина не смогла приехать на свадьбу и ждала фотографий.
Я переслала туда ролик Полины. Подписала его словами Анатолия о месте для семьи и добавила: «Восемнадцать лет рядом. Хорошо, что жених объяснил, куда меня нужно посадить».
Первой пришла сердечко от моей сестры. Потом двоюродный брат Анатолия написал: «Давно пора». Ещё через минуту кто-то поставил смеющийся смайлик и спросил, далеко ли теперь выселенного посадили от туалета.
Мне стало муторно. Но сообщение я не удалила. Слишком много лет я сглаживала углы, переводила разговоры, объясняла за Анатолия и делала вид, будто ничего особенного не произошло. Сейчас мне хотелось, чтобы хотя бы раз кто-то увидел всё без моих привычных оправданий.
Телефон Валерии лежал на столе. Она заметила уведомления, прочитала их и вскоре нашла меня у окна. Музыка в зале гремела так, что разговаривать было невозможно, и мы вышли в коридор.
— Ирина, зачем ты это разослала? — спросила она, стараясь говорить спокойно. — Мне уже сестра Дениса пишет, спрашивает, что у нас тут случилось. Петру звонят, поздравляют, а заодно выясняют про Анатолия.
— А я снова должна молчать? — у меня сразу поднялся голос. — Чтобы завтра он всем рассказал, какая я капризная, и все ему поверили? Пусть хоть один раз увидят, как оно было на самом деле.
Валерия опустила телефон. Один локон у виска распрямился, она машинально заправила его за ухо. Я на секунду подумала, что надо найти ей заколку, и тут же разозлилась на себя: опять первым делом бросаюсь что-то поправлять и спасать.
— Я не прошу тебя молчать, — сказала она. — Ты можешь сказать ему всё напрямую. Можешь поговорить со мной. Можешь вообще не возвращаться домой, если не хочешь. Но зачем именно сейчас разносить это по всем? Я ведь попросила тебя только об одном.
— Ты не понимаешь, каково мне было стоять у двери, — ответила я. — А он сидел и даже не посмотрел, куда я делась. Для тебя это полчаса испорченного праздника. Для меня — не первый год.
Валерия помолчала. Потом тихо сказала, что как раз понимает. Иначе она не согласилась бы пересадить Анатолия. После этого она развернулась и вернулась в зал.
Я осталась в коридоре одна, с телефоном в руках. В семейной группе уже спорили, правильно ли Денис поступил с братом невесты. Один родственник внезапно вспомнил давний конфликт из-за лодки, другой тут же попросил не начинать. Свадебные фотографии почти перестали присылать.
Я сразу поняла, кто написал про лодку. Когда-то летом Анатолий отказался её дать, потому что в предыдущий раз тот человек вернул лодку с погнутым веслом. Потом они вроде бы помирились — при мне, во всяком случае, разговаривали нормально. А теперь этот родственник объяснял всем, что Анатолий всегда был эгоистом.
Я набрала сообщение, что с лодкой всё было не совсем так, и тут же стёрла. Защищать мужа прямо под собственным обвинением мне не хотелось. Но и читать, как моя боль вдруг стала удобным поводом для чужих старых обид, оказалось неприятно.
Полина подошла узнать, понравился ли мне ролик. Я сказала, что уже отправила его в семейную группу. Она удивилась: думала, я оставлю видео себе, просто на память, потому что там я рядом с Валерией. Я ответила, что уже всё отправила, и спрятала телефон в сумочку.
На танец с Валерией меня звали дважды. В первый раз я не услышала. Во второй сказала, что сейчас подойду. Когда я всё-таки вернулась в зал, песня уже закончилась.
Я выключила звук на телефоне. Удалить сообщение всё равно не могла. Мне казалось, что вместе с ним я опять сотру то, что со мной сделали, и снова сама всё отменю.
До конца вечера Валерия почти не разговаривала со мной. За цветы поблагодарила, перед отъездом обняла, но быстро, будто торопилась поскорее уйти от этого разговора. Я помогла Лидии собрать вазы, хотя она дважды сказала, что справится сама. Мне нужно было чем-то занять руки. Иначе пришлось бы просто стоять и смотреть, как уезжает машина молодых.
Домой мы с Анатолием пошли вместе. Идти было всего минут пятнадцать. Улица уже потемнела. Он предложил понести мою коробку, но я не отдала. Внутри лежала бабушкина дорожка, две вазы и георгины, завернутые в бумагу. Стекло тихо звякало при каждом шаге.
— Валерия из-за тебя расстроилась, — сказал он после долгого молчания. — Мы с ней могли потом нормально поговорить. А ты разослала всё родственникам и довольна, что меня отсадили подальше.
— Из-за тебя она тоже расстроилась, — ответила я. — Ты при всех отлучил меня от семьи. Не надо теперь делать вид, будто во всей этой истории виновата только я.
Мы прошли ещё немного. У магазина стояла Татьяна Сергеевна с мужем. Они ждали сына, который должен был подъехать за пакетами. Татьяна Сергеевна окликнула нас и предложила забрать оставшийся виноград. Я отказалась, показала на коробку и сказала, что руки заняты.
— Завтра зайду, — пообещала она. — Не пропадёт же добро. У меня дома уже столько урожая, что скоро придётся ему отдельную прописку оформлять.
Анатолий сказал, что виноград можно отдать кому-нибудь другому. Татьяна Сергеевна посмотрела сначала на него, потом на мою коробку, но ничего не ответила. Мы пошли дальше.
Дома я налила в вазы воду и поставила цветы. Потом сняла платье и заметила на боку жирное пятно от салфетки. Замочила ткань, долго полоскала её в ванной, пока Анатолий ходил по кухне из угла в угол.
Он начал объяснять, что место рядом с ним предназначалось Нине, а меня вовсе не собирались оставлять где попало — просто не за главным столом. Я спросила, зачем тогда нужны были слова про семью.
— Я сказал не подумав, — ответил он. — Там тесно, все бегают, я уже устал всем командовать. Ты же понимаешь, что я имел в виду.
— Нет, не понимаю. Ты мог сказать, что место занято. Мог попросить меня подождать. Мог принести ещё один стул или показать, где я должна сидеть. Но ты выбрал другие слова.
Анатолий замолчал. Я повесила платье над ванной, чтобы стекало, и ушла спать. Никакого решения о нашей жизни в ту ночь я принять не могла. Даже будильник на утро поставила по привычке, хотя следующий день был воскресеньем.
Утром Татьяна Сергеевна принесла виноград. Она застала меня на крыльце: я перебирала георгины из ваз. У двух цветков лепестки уже начали темнеть, остальные ещё держались. Я вымыла вазы, подрезала стебли, налила свежую воду и поставила букеты в комнату, куда не попадало прямое солнце.
— Валерии отвезёшь? — спросила Татьяна Сергеевна. — Они сегодня дома будут, гостей провожать. Цветы ещё хорошие, выбрасывать жалко.
Я сказала, что Валерия на меня сердится. Рассказала ей про ролик, про сообщения в группе и про то, как Валерия просила меня остановиться. Татьяна Сергеевна выслушала молча, а потом попросила миску для винограда: в пакете одна гроздь помялась.
Мы вместе перебирали ягоды. Она рассказывала, как когда-то её сестра обиделась на мать перед юбилеем и не пришла. С тех пор прошло одиннадцать лет, они давно помирились, но мать до сих пор показывает ту фотографию и каждый раз объясняет, почему на снимке не хватает одного человека.
— Мне невыносимо думать, что они опять сделают вид, будто ничего не произошло, — сказала я.