— У Анатолия это получается почти автоматически. Пройдёт день, он поинтересуется, что у нас на ужин, и будто можно дальше жить как ни в чём не бывало.
— Не подменяй одно другим, — тихо сказала Татьяна Сергеевна. — Валерия-то тебе ничего обидного не сказала. На собственной свадьбе она за тебя заступилась, а теперь ей приходится отвечать по телефону за все ваши восемнадцать лет.
Я вытащила из миски раздавленную виноградину. Очень хотелось перечислить, сколько раз я сама отвечала за Валерию: в школе, перед соседями, перед Анатолием. Я не удержалась и всё это сказала.
Татьяна Сергеевна спорить с моим списком не стала. Только попросила ножницы, чтобы разрезать гроздь на части.
— Ты её любила, я это видела. И она тебя любит. Но если вы сейчас начнёте подсчитывать, кто за кого и сколько вынес, ваша родня до Нового года по домам не разойдётся.
Я занесла виноград в дом. Анатолий сидел на кухне и листал телефон. В нашей семейной группе всё ещё обсуждали свадьбу, хотя молодые уже успели прислать общее «спасибо» всем гостям и несколько снимков из загса.
Я попросила мужа оставить меня одну хотя бы на полчаса. Он ничего не возразил и ушёл в сарай.
Первой я написала Валерии. Несколько раз набирала и стирала фразу: «Но ты тоже должна понять». Без неё сообщение вышло коротким и честным: я выложила ролик назло Анатолию и не подумала, сколько людей начнут дёргать её в день свадьбы. Я попросила прощения. Не стала добавлять, что мне до этого тоже было больно.
Потом я удалила свою запись из общей группы. Написала, что с мужем буду разбираться сама, а шутки про его пересадку за столом прошу прекратить. Уже через минуту двоюродный брат спросил, не заставил ли меня Анатолий это сделать. Я ответила, что нет. Случившееся никуда не исчезло, и его слова я по-прежнему считала унизительными. Но свадьба Валерии не должна была превращаться в продолжение нашей семейной ссоры.
Полина у себя ролик тоже убрала. Ещё двое родственников признались, что уже успели переслать его дальше. Я попросила удалить и оттуда, хотя понимала: всех теперь всё равно не проконтролируешь.
Анатолий вернулся, когда я мыла миску.
— Видел, — сказал он. — Правильно сделала. Нечего было вообще это начинать. Теперь неизвестно, кто уже посмотрел.
— Я убрала это ради Валерии, — ответила я. — Но это не значит, что ты оказался прав, а я сама себе придумала обиду. Если ты именно так всё услышал, нам придётся вернуться к разговору.
Он немного постоял в дверях, потом вышел. Я не стала идти следом и вытягивать из него ответ. В понедельник мне нужно было на работу, и я наконец достала сумку, проверила, не забыла ли дома читательские формуляры.
Валерия прочитала моё сообщение вечером. Написала, что ей нужно время. Я набрала: «Конечно», — и отложила телефон, хотя пальцы сами тянулись дописать, что я тоже не железная.
Во вторник я зашла к тёте Нине вернуть дорожку. Раньше она лежала у нас, но теперь я не понимала, что с ней делать. На столе у тётки лежала капуста: большие кочаны она собиралась отдать сыну, маленький оставила себе. Она переживала, что крупные потрескаются до его приезда, и уже второй раз звонила ему с напоминанием.
— Заберу я ему по дороге, — предложила я. — Он всё время занят, а ты будешь сидеть и злиться. Мне завтра почти в ту сторону, заеду.
Нина вроде бы начала соглашаться, но потом махнула рукой.
— Сам приедет. Я ему капусту вырастила, ещё доставку открывать не собираюсь. Ты лучше садись, сейчас чай поставлю. Только сначала объясни, зачем ты эту дорожку обратно притащила.
Я сказала, что раз молодым она не понадобилась, пусть снова хранится у неё. Тётя Нина развернула ткань и внимательно осмотрела углы: боялась, не полиняла ли вышивка после стирки. Всё оказалось целым.
— Мать наша эти цветы сама выдумала, — сказала она. — У соседки узор был мелкий, аккуратненький, а ей захотелось крупно, чтобы прямо от двери видно было. Половина родни потом бурчала, что она перестаралась.
— А я думала, она вышивала по какому-то старому образцу. У нас Анатолий всё время говорит, что в их семье испокон века всё делалось именно так.
— Анатолий много чего говорит. Он бабушку уже пожилой помнит, когда она с нами не спорила, а молча делала по-своему. Очень удобный возраст, между прочим. Я его потихоньку осваиваю.
Тётка сложила дорожку и подвинула её обратно ко мне. Я не взяла. Рассказала, как Валерия просила белую скатерть, а я всё равно привезла бабушкину.
Нина почесала щёку кончиком карандаша: она записывала, что купить к чаю, и так и держала его в руке.
— Ты её растила, это правда, — сказала она. — Но свадьба-то у неё своя. У меня твоя свекровь когда-то на собственную свадьбу надела синий костюм, хотя мать велела зелёный. Два дня не разговаривали, а потом ещё двадцать лет таскали друг другу огурцы.
Я рассмеялась. Анатолий никогда не упоминал, что его мать могла ослушаться бабушку из-за костюма. В его воспоминаниях старшие всегда произносили мудрые слова, а младшие благодарили и безропотно выполняли.
Мы допили чай. Потом вместе убрали капусту с солнца под навес, позвонили сыну Нины и спросили, когда он всё-таки приедет сам. Он назвал субботу. Тётка предупредила, что до двух будет дома, а позже уйдёт к сестре.
Дорожку я забрала обратно. Вечером постелила её на маленький столик в саду и поставила сверху кувшин с последними свадебными георгинами. Мне нравилось сочетание красного с оранжевым. Валерии нравилось другое, и мне ещё предстояло научиться принимать это спокойно.
В среду позвонил Денис. Поблагодарил, что я остановила переписку, а потом попросил вернуть маленькую сумочку Валерии: она оказалась в одной из моих коробок. Я нашла её под упаковочной бумагой. Денис приехал после работы, но во двор не пошёл, остался у калитки.
— С Анатолием разговаривали? — спросила я. — Он на тебя злится. Думает, ты занял его место и теперь выталкиваешь его из семьи.
— Мы созванивались, — ответил Денис. — Я сказал, что помогать Валерии он может сколько угодно, но распоряжаться нами не надо. За тот стол я бы его ещё раз пересадил. Только мне не нравится, что теперь все вспоминают исключительно это.
Я кивнула. Денис положил сумочку в машину, потом вернулся за забытым ремешком. Я спросила, как Валерия.
— Устала от разговоров про свадьбу. Хочет получить фотографии и спокойно их посмотреть. Вы пока не звоните ей каждый вечер, она сама наберёт.
Мне стало неловко: я как раз собиралась ей звонить. Хотела спросить, всё ли ещё сердится, а заодно добиться, чтобы она сказала: всё уже нормально.
В пятницу Анатолий предложил в субботу сходить к тёте Нине: у неё собирались родственники, сын наконец должен был приехать. Я согласилась. Муж спросил, что я испеку, и я ответила: ничего. Нина звала нас на чай, про пироги не говорила.
Анатолий начал объяснять, что неудобно приходить с пустыми руками. Я предложила ему купить что-нибудь по дороге. Он помолчал, потом спросил, есть ли у тётки какие-то ограничения по еде. Я сказала, что лучше уточнить у неё самой.
Разговор был совсем короткий. Я всё ещё злилась на мужа. Но впервые вечером не пошла доставать муку, чтобы утром избавить его от неловкости.
У Нины Анатолий сел рядом со мной. Подвинул мне стул, спросил, удобно ли. Я поблагодарила, но плечом к его плечу прижиматься не стала. Когда Григорий попытался пошутить про рассадку, Анатолий остановил его сам.
— Всё, хватит. Я Ирину обидел, мне с ней и разбираться. Ты лучше скажи, капусту забрал или опять только за пирогами приехал?
Григорий ответил, что сейчас невозможно прийти к родственникам и не получить капусту: она преследует его по всей семье. Разговор быстро свернул на огороды. Я слушала, как тётя Нина объясняет сыну, сколько кочанов ему оставила, и впервые за эти дни чувствовала, что хотя бы здесь могу спокойно доесть свой кусок.
Валерия позвонила спустя несколько дней. Сказала, что фотографии уже готовы, и спросила, можно ли им вечером заехать. Я начала предлагать ужин, но она сразу остановила меня: они поедят заранее, просто привезут несколько снимков.
Я ждала их в саду. Георгины ещё цвели, и я помечала кусты на весну: подписывала на бирках цвет и высоту, фотографировала, чтобы зимой не гадать, где какие клубни. Выкапывать их прямо сейчас только потому, что в календаре пришёл нужный день, я не собиралась. До настоящих холодов ещё оставалось время. После первых заморозков нужно было просто следить за погодой и убрать клубни до того, как земля промёрзнет.
Валерия остановилась возле оранжевого куста. Попросила, когда придёт время делить, оставить ей часть. Я уже раскрыла рот, чтобы объяснить, где у них возле дома лучше посадить георгины, но вовремя остановилась.
— Сама выберешь место, а потом вместе посмотрим, — сказала я. — Только бирку сейчас подпишем, чтобы весной я не принесла тебе совсем другой сорт.
Она взяла карандаш. На обратной стороне бирки написала своё имя и спросила, остались ли свадебные цветы. Я сказала, что уже убрала их: они долго не стоят.
Валерия протянула мне фотографию. Мы сидели рядом за главным столом, Денис смеялся, а я тянулась поправить скатерть. Обычную белую скатерть, которую она сама выбрала.
Я положила снимок на садовый стол и попросила Валерию подержать край, пока я сбегаю за прищепкой: начинал подниматься ветер. Она прижала фотографию ладонью. Я пошла в дом и в этот раз не стала торопиться заодно накрывать ужин.