Теперь даже цепляться взглядом было не за что. Там, где когда-то стояла старая пятиэтажка, тянулся высокий зелёный забор с рекламным плакатом: улыбающиеся родители, ребёнок с воздушным шариком и обещание «нового современного квартала». За ограждением глухо ворчал экскаватор. Не осталось ни песочницы, ни облезлой лавочки, ни козырька подъезда, на который когда-то улетела резинка для волос.
— Соколова? — вдруг окликнули её сзади.
Из соседнего дома, который ещё не успели расселить, медленно вышла старушка. На поводке семенила крошечная собачонка в смешном комбинезоне.
— Лариса Марковна?
— А то кто же ещё. А тебя я хоть где… — старуха осеклась, пригляделась и смущённо махнула рукой. — Ох, прости старую дурёху. Вижу, разбогатела? Машина какая.
— Живу, не жалуюсь. А вы как?
— Меня в августе выселяют. Квартиру дают аж на четырнадцатом этаже, представляешь? Мне восемьдесят один год. Я лифтов с детства боюсь, а они меня — под самые облака.
Они немного постояли во дворе, поговорили о ценах, о внуках, о том, как раньше дворник каждое утро выметал дорожки до чистого асфальта. Потом Дарья спросила то, ради чего, кажется, и не могла уехать:
— Лариса Марковна, а Галина Павловна? Лужина, из тридцать седьмой квартиры?
Старуха сразу притянула собаку ближе к ноге.
— Галя-то? Плохо с ней, Дашенька.
— Она умерла?
— Если бы просто умерла… Хуже вышло.
И Лариса Марковна рассказала.
Алексей, сын Галины Павловны, умер три года назад. Инфаркт прямо на работе, в сорок девять лет. После похорон Галина Павловна месяц почти не поднималась, потом как-то встала, начала понемногу ходить. А вскоре поскользнулась в ванной и сломала шейку бедра. Операцию сделали, но на ноги она уже толком не поднялась.
Наследство после сына оформлять на себя она не стала. У нотариуса написала отказ в пользу невестки, Марины Николаевны: мол, пусть всё достанется внуку, чтобы потом не делили и не ругались. По программе переселения им дали новую однокомнатную квартиру, Галину Павловну там прописали. А в декабре увезли.
— Куда увезли?
— В пансионат. Кажется, под Львовом. Марина всем говорила: ненадолго, на восстановление, там уход, врачи, процедуры. Только это «ненадолго» уже полгода тянется. А квартиру, я слышала, сдают.
— Она к вам заходила? Попрощалась?
— Да как она зайдёт… Её выносили, Даша. Двое парней, на носилках. В халате таком стёганом, зелёном. И знаешь, что страшнее всего? Она даже не плакала. Просто смотрела в потолок и молчала. Я потом домой пришла, валерьянки накапала столько, что моя собака от меня шарахалась.
Дарья вернулась в машину. Евгений, ничего не подозревая, бодро сообщил, что помещение под ателье освободится с первого июня.
— Евгений, — перебила она. — Найдите мне частные пансионаты под Львовом. Сейчас, с телефона. Сколько их там может быть?
— Ну… штук пятнадцать, наверное.
— Значит, будем обзванивать все пятнадцать.
Нужное место нашлось на шестом звонке. «Берёзовая роща» — частный пансионат для пожилых людей. На сайте обещали домашний уют, пятиразовое питание, круглосуточный присмотр и внимательный персонал. С главной страницы улыбались аккуратно причёсанные бабушки, которых, по ощущению Дарьи, фотографировали где угодно, только не в этом учреждении.
— Лужина Галина Павловна у вас находится? — спросила Дарья.
— А кем вы ей приходитесь? — мягко поинтересовался женский голос.
— Соседкой.
Дорога заняла почти два часа. Пансионат оказался двухэтажным домом за глухим забором. Внутри — выкрашенные батареи, казённые занавески и запах хлорки, смешанный с варёной капустой. Тот самый больничный запах, который Дарья возненавидела за шестнадцать лет ухода за матерью.
Администратор, Елена Юрьевна, долго крутила в руках её паспорт.
— У вас фамилии не совпадают.
— Я и не говорила, что мы родственницы.
— Понимаете, у нас всё строго по договору. Договор заключала Марина Николаевна. Посещения возможны только по предварительной записи.
— Вот я и записываюсь. На сейчас.
— Так нельзя…
— Елена Юрьевна, — Дарья положила на стойку свою визитку. — Я не из проверки и не из прессы. Мне нужно два часа. Если дело в формальностях, я оплачу месяц вперёд, лишь бы мы не тратили время.
Палата была рассчитана на четверых. У окна, спиной к двери, в инвалидном кресле сидела маленькая сухая старушка и смотрела на берёзы за стеклом.
— Галина Павловна, к вам посетительница.
Она не шелохнулась.
— Тётя Галя. Это я.
Кресло медленно развернули. Восемьдесят четыре года. Тонкие руки лежали на коленях, ногти были обкусаны, волосы подстрижены коротко и неровно — сразу видно, что не парикмахером. Глаза смотрели прямо на Дарью, но не узнавали.
Потом взгляд стал ползти по её лицу, задержался на левой щеке и вдруг остановился.
— Дашка, — прошептала Галина Павловна. — Ты чего это… Подшить пришла?
— Я пришла вас забрать.
— Куда?
— Домой.
Старуха долго молчала. Потом отвернулась к окну.
— Нет у меня больше дома, Дашенька. Я сама всё отдала. Сама дошла до нотариуса и расписалась.
— У меня есть дом. Первый этаж, пандус, кухня двенадцать метров, окна во двор. Я шестнадцать лет ухаживала за матерью. Я знаю, как это делается.
— Не надо за мной ухаживать.
— Тогда я вас не забираю, — сказала Дарья. — Я вас нанимаю. У меня двадцать две швеи, и половина до сих пор не умеет втачать рукав так, чтобы я не сорвалась на крик.
И тут Галина Павловна заплакала. Некрасиво, по-старчески, сморщившись и вытирая лицо тыльной стороной ладони. Дарья присела рядом с креслом и просто держала её за руку.
В тумбочке у кровати лежали очки, сломанная расчёска и старый потёртый напёрсток. Второй, парный. Свой Дарья четырнадцать лет носила в косметичке.
С Мариной Николаевной разговор получился коротким. По телефону.
— А вы вообще кто такая?
— Соседка.
— Ой, только не надо. Соседка. Вы хоть представляете, сколько стоит содержание? Двадцать три тысячи гривен в месяц! Мы, между прочим, не изверги. Мы её в нормальный пансионат устроили, с врачами и процедурами, а не в государственное место, где люди в коридорах лежат.
— Пенсия у неё около двенадцати тысяч гривен. А квартиру вы сдаёте примерно за двадцать четыре тысячи. Я посмотрела объявления.
На том конце повисла тишина.
— Это вас вообще не касается. И потом, она сама согласилась! При мне подписывала!
— Значит, сама и расторгнет. Её ведь никто не признавал недееспособной?
— Что?
— Галина Павловна дееспособна, — спокойно повторила Дарья. — Суд не лишал её права принимать решения. Значит, она сама выбирает, где жить и где быть зарегистрированной.
— Вы что, юрист?
— Нет. Я портниха. Но юрист у меня есть, и ему за это платят.
— Да забирайте! — сорвалась Марина Николаевна. — Забирайте, только потом мне не звоните, когда наиграетесь! И имейте в виду: делить там уже нечего, всё оформлено!
— Я это поняла.
Юрист, к слову, сказал, что за ситуацию ещё можно зацепиться.