Право пользования жильём у Галины Павловны оставалось, регистрация тоже никуда не делась. Юрист объяснил: через суд её вполне можно было вселить обратно — не быстро, конечно, месяцев восемь-девять, а то и десять, с экспертизой, заседаниями и нервами, но шанс был реальный.
— Не стану я по судам ходить, — тихо сказала Галина Павловна. — Там внук живёт. Ему двадцать два. Он мне на день рождения открытку прислал. По электронной почте, правда, но всё же. Я что, с ним теперь воевать должна?
— Он к вам полгода даже не приезжал.
— Он во Львове учится, — после паузы ответила она. Потом посмотрела в сторону окна и добавила: — Не надо, Дарья. Не дави на меня.
Договор с пансионатом расторгли за несколько дней. Забирали Галину Павловну в среду, под холодным дождём. Она сидела на заднем сиденье, обеими руками прижимая к себе сумку, и всю дорогу почти не произнесла ни слова. Только когда машина въезжала в Киев, вдруг заметила:
— У тебя ремень безопасности поскрипывает. Смазать бы.
— Смазываем, — сразу сказала Дарья. — Завтра же. Самое первое дело.
А потом началось то, в чём Дарья действительно умела быть упорной. Нашли гериатра. Пригласили реабилитолога — дважды в неделю, без пропусков. Купили ходунки, которые Галина Павловна презрительно окрестила «этой конструкцией» и поначалу даже пальцем к ним прикасаться не желала. Появились витамин D, препараты железа, нормальная домашняя еда, режим дня и тетрадь с записями. Потому что пожилому человеку порядок нужен не меньше, чем ребёнку.
Спустя месяц Галина Павловна смогла подняться на ноги. Ещё через месяц дошла от кровати до кухни, цепляясь ладонью за стену, опустилась на табурет и долго переводила дыхание.
— Ну? — спросила Дарья, стараясь говорить спокойно.
— Что — «ну»? — Галина Павловна огляделась. — Кухня как кухня. Только шторы висят криво.
— Да ладно вам.
— Никакого «ладно». Подгибала на глаз, вот и получила. Я же вижу. Ты что, всё забыла, чему я тебя когда-то учила?
— Забыла, — покорно призналась Дарья. — Значит, будете учить заново.
В начале сентября Галина Павловна впервые появилась в цехе. Её привезли в инвалидной коляске и поставили рядом с большим раскройным столом. Двадцать две швеи разом посмотрели на маленькую сухонькую старушку — с любопытством, но без особого воодушевления.
Воодушевление возникло минут через сорок.
— Ты лекало куда положила? По долевой надо! На ткань посмотри внимательно: после второй стирки всё поведёт, клиентка вернётся, и будет совершенно права. Так, а вот эту строчку кто дал? Говорите сразу. Я не ругаться собираюсь, я сейчас плакать начну!
— Галина Павловна, — осторожно вмешалась бригадир Валерия, женщина сорока восьми лет и с двадцатилетним стажем за машинкой. — А вы можете показать, как рукав вмётываете? Я вроде всю жизнь это делаю, а всё равно каждый раз мучаюсь.
— Неси сюда, — велела Галина Павловна. — Смотри внимательно. И в ухо мне не сопи.
С того дня она начала приезжать в мастерскую почти ежедневно. К весне уже ходила с тростью, сама поднималась по ступенькам и по дороге ворчала на всё человечество за то, что оно за столько веков так и не научилось делать удобные перила.
А в феврале в приёмной появилась Диана.
Ей было восемнадцать. Шапка надвинута почти на глаза, куртка тонкая, явно не по погоде. Пришла по объявлению: «Требуется ученица закройщика. Опыт необязателен. Обучаем». Села на край стула и всё время прятала кисти в рукавах.
— Швейный колледж, второй курс, — Дарья просматривала анкету. — Хорошо. Работать где-нибудь уже пробовали?
— Нет, — сказала девушка. И тут же поправилась: — То есть… пробовала. В три места приходила.
— И что?
Диана помолчала. Потом медленно высвободила руки из рукавов и положила их на стол.
Кожа от запястий до пальцев была покрыта неровными светлыми пятнами. Такие же пятна виднелись на шее и уходили за ухо.
— Витилиго, — ровно произнесла она, будто выучила эту фразу заранее. — Это не передаётся. Я сразу говорю, чтобы потом не было вопросов. В двух ателье сказали, что перезвонят. А в третьем администратор прямо объяснила: у них клиентки приходят на примерки, сами понимаете. Потом спросила, не смогу ли я работать в перчатках.
Дарья посмотрела на её руки. Потом невольно поймала в стекле шкафа отражение своей левой щеки и уже открыла рот, чтобы ответить.
Но не успела.
Дверь распахнулась, и в кабинет вошла Галина Павловна — с тростью, в очках и с сантиметровой лентой на шее.
— Дарья, где у тебя бортовка лежит? Я весь стеллаж уже пере… — Она осеклась. Перевела взгляд на стол. Потом на руки Дианы.
Подошла ближе, взяла эти ладони в свои — сухие, узловатые, с мелкими следами от иголок — и развернула их вверх.
— Вот это да, — сказала она негромко. — Вот это руки. Ты пальцы-то её видишь? Длинные какие. Тебе, девка, кружевом надо заниматься. Отделкой. Там терпение требуется и пальцы. А пальцы либо даны, либо нет.
Диана покраснела до ушей и, кажется, перестала дышать.
— Слушай меня внимательно, — Галина Павловна с усилием опустилась на стул напротив. — Скажу один раз, а ты запоминай. На лицо человека смотрят три секунды. Ну пять, если уж очень любопытные попались. А на то, что ты сделала руками, потом могут смотреть всю жизнь. Поняла?
— П-поняла.
— Ничего ты ещё не поняла, — отрезала Галина Павловна. — Но поймёшь. — И повернулась к Дарье: — Берём?
— Берём.
— Тогда учить её буду я. И не спорь. У тебя цех, клиенты, переговоры и прочая беготня. А я старая, мне спешить уже некуда.
Через два года Диана стала полноценной закройщицей. А ещё через полтора года привела в мастерскую девушку по имени Кира — девятнадцатилетнюю, худую, с огромными испуганными глазами. Кира так сильно заикалась, что от одного вида телефонной трубки могла расплакаться. На работу её нигде не брали: везде звучало одно и то же — «а как же она будет с клиентами разговаривать?».
— Дарья Николаевна, — сказала Диана, чуть волнуясь, — вы только на руки её посмотрите. Просто посмотрите, и всё.
Дарья посмотрела сначала на руки Киры. Потом — на Диану.
— Ты хоть понимаешь, чьи это слова повторяешь?
— Понимаю, — ответила Диана. — Галина Павловна сказала передавать дальше. Вот я и передаю.
Сама Галина Павловна в это время сидела в углу цеха и распарывала чей-то безобразно вмётанный рукав. Не поднимая головы, она произнесла:
— Кира, значит? Ну-ка иди сюда, Кира. Руки покажи.