— У твоей мамы, Ир, с головой беда. Совсем, — Дмитрий сказал это почти бодро, держа вилку, будто сообщал, что завтра снова будет дождить. — Человек сорок лет проработал завучем. Сорок лет! И всё равно поверил, что какие-то парни из мессенджера за семь дней увеличат ей пенсию вдвое.
Алексей кашлянул в кулак, пряча смешок. Валерия приложила к губам салфетку, но по глазам было видно: ей уже весело.
— Дмитрий, — тихо остановила я.
— Подождите, вы ещё главного не слышали, — он даже не посмотрел на меня. — Прихожу к ней в субботу, а она в очках на пол-лица сидит и пальцем по планшету водит: показывает, как у неё там какая-то монета растёт. С таким видом, будто урок ведёт, только указки в руке не хватает. Финансовый гений года! Почти двести тысяч гривен, которые она откладывала на крышу для дачи, ушли неизвестно каким мальчикам за границу. Я ей говорю: Наталья Сергеевна, вам бы в девяностые в какую-нибудь финансовую пирамиду — вы бы там отделом управляли.
За столом рассмеялись все. Громко, свободно, от души. Даже Валерия, хотя маму мою видела всего пару раз и после каждой встречи повторяла, какая та воспитанная и тонкая женщина.
Я осторожно опустила вилку на край тарелки, стараясь, чтобы металл не стукнул о фарфор.
— Достаточно. Ничего смешного тут нет.
— Ир, ну ты чего? — Дмитрий развёл руками, как артист, у которого фокус внезапно пошёл не по плану. — Это же жизнь. Такое специально не сочинишь.
— Моей маме семьдесят один. Её три недели подряд обрабатывали люди, которые этим зарабатывают. Каждый день звонили, давили, убеждали. Она потом по ночам не могла уснуть.
Алексей сразу перестал ухмыляться и уставился в салат. Дмитрий же подмигнул ему, мол, видишь, какие мы ранимые, и потянулся к бутылке.
— Кому ещё добавить? Тёще не предлагаем, ей надо голову ясной держать, а то опять пенсию кому-нибудь отправит.
Смех снова прокатился по столу. Уже не такой уверенный, тише, с оглядкой. Кто именно начал — не помню. Да и неважно.
Потом разговор перескочил на отпуск, на цены в Одессе, на чью-то свежекупленную машину. На запястье у Валерии болтался тонкий браслет с маленькими бубенчиками, и всякий раз, когда она тянулась за хлебом, они звенели. Этот звук почему-то засел у меня в памяти до сих пор. Зачем — сама не понимаю.
Гости разошлись уже ближе к полуночи. Дмитрий, насвистывая, собирал тарелки в стопку прямо вместе с объедками, а я молча снова разбирала их за ним. Так у нас было всегда. Все восемнадцать лет.
— Сегодня ты меня унизил, — сказала я, глядя в раковину.
— Я? — он удивился совершенно искренне. — Ир, я просто рассказал забавный случай. Все смеялись.
— Они смеялись над моей матерью. При мне. Люди, которые её почти не знают.
— Алексей и Валерия нам не посторонние.
— Для неё — посторонние.
Он поставил стопку на стол и сел. Вздохнул так, как взрослые вздыхают над ребёнком, который уже второй раз задаёт один и тот же вопрос.
— Ладно, давай серьёзно. Я её предупреждал? Предупреждал. Ещё весной, когда эти звонки только начались, я ставил ей защиту от спама, блокировал номера. Что она мне ответила? «Димочка, я уже не маленькая». Ну вот результат. А крышу на даче теперь кто будет перекрывать? Я. Своими руками и, кстати, за свои деньги. Так что, по-моему, право посмеяться я заслужил.
И тут он попал в больное место. Про крышу он действительно обещал. И защиту на телефон ставил — я сама видела, как он полвечера возился с её смартфоном и ругался на мелкий шрифт. Я стояла с мокрой тарелкой в руках и не находила, что возразить.
— Ты хоть представляешь, сколько я с ней в банк дозванивался? — уже тише добавил он. — Два часа на линии висели. Она плакала в трубку, а я объяснял ей, какие кнопки нажимать, чтобы заблокировать карту. Ир, мне тоже было не до веселья. Просто я так прихожу в себя. Через смех.
Он провёл ладонями по лицу, и только тогда я заметила, насколько он вымотан. Лицо серое, на рубашке пятно от соуса, воротник перекошен. Мужику сорок шесть, а сидит, как школьник после двойки.
— Крыша — это одно, — наконец сказала я. — А смеяться над ней при людях не надо. Хочешь — скажи ей прямо, что она глупая. Если смелости хватит.
— Ну вот, началось.
— Пообещай, что больше так не будешь.
Он долго смотрел на меня, потом швырнул полотенце на спинку стула.
— Хорошо. Не буду. Теперь довольна?
После этого он ушёл спать. А я домыла посуду и ещё минут десять стояла возле холодильника, разглядывая магнит из Затоки — дельфина с отколотым хвостом. Уже лет десять собираюсь его выбросить.
Про его отца я тогда не сказала ни слова. Хотя весь ужин это крутилось на языке. Но я дала обещание молчать, а обещания привыкла выполнять.
Вернее, выполняла.
Голосовое на две минуты
В воскресенье я поехала к маме. Дверь она открыла сама.