А в свою тарелку.
Сколько стоит один микрофон
Маму я нагнала уже возле остановки. Она стояла в жёлтом круге света под фонарём и зачем-то рылась в сумочке, выискивая проездной, хотя я ещё из кафе заказала ей такси.
Она только спросила:
— Что ты там сказала? Я через дверь слышала, что ты говоришь в микрофон.
— Потом, мам. Не сейчас.
Мама посмотрела на меня тем самым своим учительским взглядом — будто перед ней ученица, которая сдала чистую тетрадь вместо контрольной. Больше ни о чём не стала расспрашивать. Машина подъехала, она села и уехала.
Дмитрий появился минут через двадцать. Я всё это время сидела в нашей машине на парковке. Он молча открыл дверь, сел за руль, но ключ так и не повернул.
Мы долго сидели в тишине. Потом он произнёс, не глядя на меня:
— Ты его добила. На глазах у всех. При Галине, при Татьяне — они теперь это по всей родне разнесут. Он потом ещё полчаса сидел как каменный. А потом сказал, что устал, и уехал с соседом. С собственного юбилея, Ирина.
— Я сказала правду. Ровно как ты говорил правду про мою маму.
— Это другое.
— Чем?
Он хотел что-то ответить, даже рот открыл, но слов не нашёл. Просто положил ладони на руль, уткнулся в них лбом и замер. За восемнадцать лет я ни разу не видела, чтобы у Дмитрия так дрожали плечи. Он не рыдал. Нет. Но плечи ходили мелкой дрожью.
— Когда он подписывал тот кредит, — глухо сказал Дмитрий прямо в руль, — я сидел рядом с ним в банке. И он у меня спрашивал, как ребёнок: «Сынок, я теперь совсем дурак, да?» А я ему отвечал: «Нет, пап, тебя просто развели». А сам сидел и думал: да. Дурак. Мой отец — дурак. И я два года с этой мыслью живу. Никому сказать не могу.
Он замолчал, а потом добавил:
— А над твоей мамой можно было смеяться. Она же не моя.
Вот этого ему говорить не стоило. Хотя, может, как раз стоило — потому что впервые он произнёс вслух то, что на самом деле думал.
— Тогда посмейся и над собой, Дмитрий. Один раз в жизни попробуй.
Он поднял голову. Лицо у него всё же было мокрым.
— Выйди, пожалуйста. Я сам доеду.
Я ещё несколько секунд сидела рядом. Хотела сказать ему, что люблю. Или что он идиот. Или и то и другое сразу. Но не сказала ничего.
Просто вышла из машины.
До дома я шла пешком. Минут сорок, на каблуках. Где-то на середине дороги ноги уже не выдержали: я сняла туфли и понесла их в руке. Дома молча собрала сумку и уехала к маме.
С тех пор прошло полтора месяца.
Крышу на маминой даче всё-таки перекрыли в конце октября. Неожиданно приехал Алексей, да ещё и с двумя друзьями. За два выходных они управились со всем профнастилом, который до этого привёз Дмитрий. Денег Алексей не взял. Только буркнул, что в тот день в кафе зря смеялся, и сразу полез обратно на лестницу, явно не желая продолжать разговор.
Валерия после того вечера мне не пишет. Один-единственный раз она поставила сердечко под моей фотографией с дачи. И всё. Что именно она хотела этим сказать, я так и не поняла.
В общем чате, где все обсуждали поездку на Шацкие озёра, теперь мёртвая тишина. Сама поездка, конечно, сорвалась.
Дмитрий звонит через день. То спросит про квитанцию за свет, то расскажет, что кот снова спал на моём халате, то сообщит, что заменил прокладку в кране. О кафе мы не говорим. Ни он, ни я. Домой я пока не вернулась. Хотя, наверное, когда-нибудь вернусь. Не знаю.
Когда он звонит, я слышу на заднем плане, как у нас на кухне гудит холодильник. И почему-то именно от этого звука мне каждый раз хочется плакать.
Свёкор со мной не разговаривает. Я набирала его трижды. Каждый раз заранее прокручивала в голове извинения, репетировала их в маршрутке, как речь перед экзаменом. На третий звонок трубку взял Дмитрий — он как раз был у отца.
— Не надо, Ира, — сказал он тихо. — Пока не надо.
А на прошлой неделе мама вдруг сообщила, что ей звонил Владимир Николаевич. Сам. Они проговорили около двадцати минут. О чём именно — мама не сказала, хотя я пыталась выспросить.
Только произнесла:
— Хороший он человек, Ирина. Зря ты так с ним.
И пошла поливать свои фиалки.
Мамины деньги, к слову, так и не нашли. Молодой следователь один раз позвонил, уточнил, не вспомнила ли она ещё какой-нибудь номер телефона, а потом исчез. Мама больше не спрашивает. Я тоже.
Я часто возвращаюсь мыслями к тому вечеру. Поднялась бы я с микрофоном, если бы мама тогда не ушла из-за стола? Честно — не знаю. Может, и нет. Скорее всего, не поднялась бы.
Дмитрия я предупреждала два раза. Спокойно. Без свидетелей. Оба раза он обещал остановиться. И оба раза нарушил своё слово.
А я нарушила обещание, которое дала ему два года назад, всего один раз. Зато при тридцати гостях. На юбилее человека, который лично мне ничего плохого не сделал. Человека, который однажды три часа на морозе чинил замок в двери моей матери.
Если честно, мне противно. И за него. И за себя.
Глупо было верить, что шутки — это всего лишь шутки. И что достаточно попросить человека не смеяться над больным местом, чтобы он действительно перестал.
Вот я и спрашиваю: если муж дважды нарушил слово, данное мне наедине, имела ли я право ответить ему тем же при всех? Или свёкра, который сам ни над кем не насмехался, нужно было оставить в стороне — даже после того, как моя мама из-за этих «шуток» ушла с праздничного ужина?