Всё в том же сером жакете, который она теперь надевает даже дома, с тех пор как ушла из школы. Смотрится так, будто вот-вот в прихожей появится завуч или директор с внезапной проверкой.
На кухне, у окна, стояли гладиолусы. Они уже высохли почти до хруста, потемнели, стали коричневыми. Каждое первое сентября ей по привычке несут цветы бывшие ученики: взрослые мужчины с залысинами, женщины, которые уже сами водят за руку внуков. Выкинуть букеты мама не решается. Ждёт, пока они окончательно осыплются сами.
— Что сказали в полиции? — спросила я.
— Заявление у меня взяли. Производство открыли, — ответила она спокойно, почти учительским голосом, каким раньше говорила на педсоветах. — Следователь попался молодой, воспитанный. Сразу предупредил: деньги прогнали через несколько посторонних счетов, реальных шансов выйти на тех людей немного. Но искать, конечно, будут.
— А в банке?
— В банке объяснили, что переводы делала я сама. И коды подтверждала тоже я. Формально всё верно.
Она поставила передо мной чашку. Руки у неё были твёрдые. А три недели назад они тряслись так сильно, что она не могла вставить ключ в замочную скважину, и дверь ей открывала соседка.
— Дмитрий вчера звонил, — вдруг сказала мама. — Про крышу спрашивал. Хороший он всё-таки человек, Ириночка. Не отвернулся от нас.
— И что он сказал?
— Спросил, может, нам теперь крышу биткоинами перекрыть, раз я так хорошо в них разбираюсь, — мама попыталась улыбнуться. — Ну, смешно же.
Я смотрела на неё и видела, что улыбались только губы. А пальцы тем временем снова и снова разглаживали край скатерти, хотя он и без того лежал идеально ровно.
— Мам, это совсем не смешно.
— Ирина, пожалуйста, не надо. Не ссорьтесь из-за меня. Он ведь прав. Старая дурочка. Сорок лет детям объясняла, что нельзя доверять незнакомым людям, а сама…
Она оборвала фразу, поднялась и подошла к плите, на которой ничего не готовилось.
Я встала следом и обняла её сзади. От жакета пахло мелом, хотя к мелу она не прикасалась уже лет шесть.
Во вторник я сидела в лаборатории и корпела над мостом для пациента: три коронки, керамика, работа тонкая, требующая тишины и терпения. Дарья, моя сменщица, включила радио и подпевала песне, как всегда, не попадая ни в одну ноту.
Телефон шевельнулся в кармане фартука. В общем чате, где мы с Дмитрием, Алексеем и Валерией ещё с весны договаривались выбраться на Свитязь, Алексей прислал картинку: старушка в платочке сидит перед тремя мониторами. Подпись была про криптовалюту. Следом появилось голосовое от Дмитрия. Две минуты четырнадцать секунд.
Я вставила один наушник.
Он пересказывал всю историю заново. Только теперь с такими подробностями, которых раньше не существовало. Якобы тёща на прошлой неделе пыталась занять у него денег, чтобы «докупить на просадке». Якобы спрашивала, где у биткоина кнопка «вернуть обратно». Ничего подобного не было. Я знала это точно, потому что разговаривала с мамой каждый день.
Валерия ответила тремя смеющимися смайликами.
Я вынула наушник и какое-то время молча смотрела на гипсовую модель челюсти перед собой.
— Ты чего зависла? — спросила Дарья. — Оттенок не подошёл?
— Подошёл.
Дарья пожала плечами и прибавила звук на радио. Там пели про поезд и любовь, а она старательно тянула мелодию на полтона выше.
Может, правда дело во мне. Может, у меня с чувством юмора что-то не так. Мама же улыбается. Алексей смеётся, Валерия смеётся, все нормальные люди понимают шутку, и только я сижу с лицом, будто пришла на поминки. Часа два я честно пыталась убедить себя именно в этом. Даже злилась на себя за то, что не могу быть проще.
Когда я была маленькой, в нашем дворе жил пёс Пират. Не чей-то конкретно — общий. Его кормили все понемногу. Потом однажды он исчез, и никто так и не узнал, куда. Не понимаю, почему именно он вспомнился мне тогда над этой гипсовой челюстью. Хотя, наверное, это и неважно.
В обеденный перерыв я набрала Дмитрия.
— Ты обещал, — сказала я, когда он ответил.
— Ир, это же наш чат. Там все свои. Я ведь не при твоей маме рассказываю.
— Ты выдумал, что она просила у тебя денег.
— Да я чуть-чуть добавил красок, чтобы смешнее было. Слушай, у тебя реально проблемы с юмором. Вот у моего отца с этим всё нормально. Он первым над собой посмеётся — и ничего, жив-здоров, не развалился.
Он сбросил вызов. А я ещё несколько секунд держала телефон у уха.
Первым над собой посмеётся. Владимир Николаевич.
Два года назад свёкор сходил на бесплатную «презентацию здорового питания» в местный дом культуры. Там обещали обед, дарили электронный градусник и рассказывали про уникальную посуду, которая будто бы сохраняет витамины, лечит суставы и чуть ли не продлевает жизнь. Вернулся он оттуда с комплектом кастрюль, массажной накидкой на кресло и кредитом на сто двенадцать тысяч гривен, который подписал прямо на месте, за маленьким столиком, у приветливой девушки в красном пиджаке.
Дмитрий тогда приехал домой серый лицом. Сидел на кухне, смотрел в одну точку и повторял: как он мог, он же инженер, тридцать лет на заводе проработал. Мы в то время откладывали на машину. Все накопленные деньги за месяц ушли на то, чтобы закрыть этот кредит полностью.
И тогда Дмитрий попросил меня об одном: никогда и никому. Папа, сказал он, со стыда не переживёт.
Я дала слово.
Владимир Николаевич ни разу не смеялся над собой в этой истории. Те кастрюли до сих пор лежат у него на антресолях, нераспакованные, в картонных коробках, а впереди у него был юбилей — семьдесят лет.