— На счёте осталось двести пятьдесят шесть гривен, — нотариус повернула ко мне экран. — Двести пятьдесят шесть гривен, без копеек. Именно такой остаток был на день смерти.
Сначала я решила, что в банке что-то перепутали. Мама шесть лет собирала деньги: с пенсии то по четыре тысячи откладывала, то по шесть. Я сама в две тысячи двадцать втором держала её сберкнижку в руках — там значилось больше четырёхсот сорока тысяч гривен.
Но никакой ошибки не оказалось. Нотариус, Татьяна Сергеевна, ещё раз зачитала банковский ответ — медленно, отчётливо, будто объясняла ребёнку. На её столе лежала детская варежка: синяя, с вышитым оленем. Наверное, кто-то из посетителей забыл. Пока она читала, я смотрела на эту варежку и почему-то думала только о том, что у оленя не хватает одного глаза.
Мне пятьдесят четыре года. Маме был восемьдесят один, она умерла позапрошлой зимой, в феврале. Мы жили в Полтаве. Я работаю диспетчером в управляющей компании, муж Андрей — на комбинате. Последние два месяца мама провела у моего брата Дмитрия в Виннице.
Рассказываю от своего лица. Дмитрий эту историю видел, против публикации не возражал. Только попросил написать честно — даже то, что я тогда о нём думала. Что ж, так и сделаю.
— А кто снимал деньги? — спросила я. — Доверенность ведь была оформлена на брата.
— Я запрашиваю только сведения об остатке, движение по счёту в стандартный запрос не входит, — ответила Татьяна Сергеевна. — Если хотите, напишите отдельное заявление. Направим запрос в банк. Ответ обычно приходит недели через две.
Я написала. Пальцы будто одеревенели, ручка слушалась плохо, буквы съезжали вниз, как у первоклассницы в тетради.
В нотариальной конторе стоял тяжёлый сладковатый запах чужих духов — такой иногда бывает в переполненной маршрутке. Я вышла на крыльцо и набрала Дмитрия. Ответил он не сразу.
— Дима, у мамы на счёте двести пятьдесят шесть гривен.
Он помолчал. На заднем плане у него работал телевизор: в студии кто-то громко смеялся.
— Ну да, — наконец сказал брат. — А чего ты ожидала?
— Я хочу понять, куда делись четыреста с лишним тысяч.
— Мама сама распорядилась. Она тогда была жива, Полина. Это были её деньги.
— На что она распорядилась?
— По телефону я перед тобой отчитываться не собираюсь. Приедешь — поговорим.
И он отключился. Не швырнул трубку, не оборвал резко, а как-то спокойно, аккуратно — словно дверь прикрыл, чтобы не хлопнула. И именно это почему-то обидело меня сильнее всего.
Дома я достала из серванта мамину папку с документами и долго перебирала всё подряд. Сберкнижки там, конечно, уже не было — она уехала вместе с мамой в Винницу. Зато лежали квитанции за квартиру, страховой полис, старая справка из поликлиники, а между бумагами — фотография с моего выпускного. На снимке мама стояла в белой кофте и с брошью на груди.
Андрей вернулся со смены, увидел разложенные по столу документы и ничего не стал спрашивать. Просто молча поставил чайник.
— Двести пятьдесят шесть гривен, — сказала я.
— Уже знаю. Ирина звонила. Ты ей, наверное, ещё с крыльца написала.
Я не помнила, писала ли Ирине. Возможно, действительно писала.
Надо объяснить, как мама вообще оказалась у Дмитрия. В декабре, за два месяца до смерти, она упала в ванной. Врачи сказали: микроинсульт. После этого ноги почти перестали её держать. А мы жили на четвёртом этаже в доме без лифта. Я предлагала снять для неё квартиру на первом этаже, рядом с нами. Деньги у мамы были, могла себе позволить. Но она отказалась категорически.
— К Диме поеду, — сказала она. — У него дом, крыльцо, из окна огород видно. Не хочу в чужих стенах.
Дмитрий приехал на своей машине, вынес её из подъезда на руках, а я собрала сумки. Через неделю брат позвонил и сообщил, что пригласил нотариуса на дом. Оформили доверенность на вклад: чтобы можно было получать пенсию, покупать лекарства, оплачивать всё необходимое. Мол, возить маму каждый раз в банк невозможно.
Я тогда сказала: правильно. Именно так и сказала — правильно. Была я дурой или нет, судите сами, но мне даже в голову не пришло спросить, какие полномочия указаны в доверенности и на какие суммы она распространяется.
По субботам я ездила к маме. Она лежала в маленькой комнате, окно выходило на огород. Там стояла специальная кровать с подъёмным механизмом — я ещё удивилась, откуда она у них взялась. Марина, жена Дмитрия, почти всё время была рядом: в домашнем халате, раздражённая, с красными от работы руками. Я привозила маме творог и апельсины. При мне она несколько раз спрашивала, где Дима, а однажды назвала его папой. Потом спохватилась, исправилась.
В феврале мамы не стало. Похоронами занимался Дмитрий. Я передала ему сорок тысяч гривен из своих денег, и тогда мы ни о чём не спорили. Полгода до визита к нотариусу прошли тихо. Я понимала, что на счёте могло остаться не так много, но была уверена: хоть какая-то сумма там должна быть.
Андрей допил чай, взял в руки фотографию с моего выпускного, немного повертел её, потом положил точно на то место, откуда поднял. Он у меня такой: всё всегда возвращает обратно. Помолчал и сказал:
— Ты сначала дождись выписки. А уже потом начинай ругаться.
Я дождалась. Ответ пришёл не сразу; эти две недели тянулись так, будто время нарочно остановилось.