«Квартира делится поровну, так положено. Деньги мама передала Дмитрию добровольно. Не смешивай разные вещи. Через месяц выставляем жильё на продажу, риелтора я уже подобрала».
Я читала это сообщение снова и снова, наверное, раз пять подряд. Потом всё-таки набрала Дмитрия. Он ответил почти сразу.
— Это твоё решение или Марины? — спросила я.
— Наше, — коротко сказал он.
— Дмитрий, ты уже получил четыреста двадцать восемь тысяч гривен. И теперь ещё претендуешь на половину квартиры?
— Я взял то, что мама сама дала, — ответил он. — А квартира — это наследство. Всё по закону. Ты ведь хотела по закону, Полина? Вот он, закон.
И вот тогда я действительно не нашлась, что сказать. Потому что формально он был прав. Если смотреть строго по документам, наследников двое, доли одинаковые. А то, что мать при жизни передала сыну деньги, — её право. Если, конечно, передала.
В следующую субботу мы встретились в маминой квартире, чтобы разобрать вещи. Марина не приехала, и впервые за последние полгода мы с Дмитрием оказались там только вдвоём. Он открывал шкафы, доставал коробки, снимал пакеты с антресолей, а я сортировала всё по кучам. Разговаривали мы почти как чужие: это выбросить, это отдать Матвею, это пусть останется мне.
В верхнем ящике комода, в старой жестяной банке из-под леденцов, мама всегда держала кольцо. Отцовское обручальное — широкое, жёлтое, тяжёлое. После его смерти она долго носила его на цепочке, а потом просто убрала туда, в коробку. Банка лежала на своём месте. Только кольца внутри не оказалось.
— Дмитрий, где кольцо? — спросила я.
Он даже не сразу повернулся.
— Какое?
— Папино. Обручальное.
— Не знаю. Не видел. Может, мама брала его с собой.
Но в Винницу это кольцо точно не уезжало. Сумки ей собирала я, и такую вещь я бы заметила. Куда оно исчезло, я так и не выяснила. Возможно, мама действительно кому-то его отдала. Возможно, случилось что-то другое. Я до сих пор не знаю, и это осталось одной из тех мелочей, которые не дают покоя именно потому, что объяснения им нет.
К вечеру мы закончили. Дмитрий забрал два пакета — один себе, второй для Матвея. Я унесла три. На кухне остался мамин старый холодильник с тугой ручкой-защёлкой. Мы оба понимали, что никому он особенно не нужен, поэтому решили оставить его будущим покупателям.
Уже у двери Дмитрий вдруг сказал:
— Полина, я тебя не обманывал. Я просто не могу вернуть то, чего уже нет.
— Кредит закрыт, машина на месте, — сказала я. — Значит, вернуть есть из чего.
— Продать машину? Ты этого хочешь?
Я промолчала. В тот момент я и сама не понимала, чего хочу на самом деле.
К юристу меня отвела Ирина, моя коллега. У неё был знакомый специалист. Владимир Николаевич принимал в кабинете на втором этаже, прямо над магазином сантехники. Страннее всего было то, что в помещении пахло свежей выпечкой: видимо, где-то внизу ещё и пекли булочки на продажу.
Он внимательно меня выслушал, посмотрел банковскую выписку. Фотографии чеков из коробки я отправила ему заранее.
— Схема здесь понятная, — сказал Владимир Николаевич. — Человек, действующий по доверенности, обязан отчитываться перед доверителем. Доверитель умер, значит, отчёт теперь вправе требовать наследники. Всё, что подтверждается чеками и связано с уходом, суд, скорее всего, примет. А суммы без подтверждения могут признать необоснованным обогащением и вернуть в наследственную массу. Ваша часть — половина.
— А кредит? — спросила я.
— Вот с кредитом сложнее всего. Если ваш брат докажет, что мать подарила ему эти деньги именно на погашение долга, суд может встать на его сторону. Дарение денег между близкими людьми не всегда оформляется письменно, такое допускается. Но доказывать придётся ему. А свидетель у него, как я понимаю, один — сиделка, которую он сам же нанимал. Скажу честно: подобные дела бывают непредсказуемыми. Шансы примерно пятьдесят на пятьдесят.
— А если выиграем, о какой сумме речь?
Он взял лист бумаги и быстро набросал расчёт. Из четырёхсот двадцати восьми тысяч гривен вычесть сто четыре тысячи, подтверждённые расходами, — остаётся триста двадцать четыре тысячи. Половина — сто шестьдесят две тысячи гривен.
— И ещё один момент, — добавил он, отложив ручку. — Вы понимаете, что это будет иск против родного брата? Я обязан это проговорить.
Я сказала, что понимаю. Тогда мне действительно казалось, что понимаю.
— Мой гонорар — двенадцать тысяч гривен, судебный сбор отдельно, — сказал Владимир Николаевич и придвинул ко мне листок с реквизитами. — Не принимайте решение сегодня. Подумайте до понедельника. Сейчас вы на эмоциях.
В ту ночь я почти не сомкнула глаз. Лежала в темноте и считала уже не деньги. Я вспоминала другое. Дмитрий выносил маму на руках из моего подъезда. Дмитрий два месяца помогал ей вставать, водил в туалет, поднимал, укладывал. Дмитрий, не я. Я приезжала по субботам с апельсинами — Марина сказала это зло, но в чём-то справедливо. Может быть, мама правда сама сказала ему закрыть кредит. Может быть, я сейчас собираюсь отнять у брата то, что она добровольно хотела ему оставить. И делаю это не ради справедливости, а потому что до сих пор не могу забыть ту книжку, которую держала в руках в двадцать втором.
Под утро я решила: иска не будет. Встала, сварила Андрею кашу. Он посмотрел на меня и сразу сказал:
— Ты не спала.
— Я не буду подавать в суд.
— Хорошо, — ответил он.
И больше ничего не добавил.
Но на работе Ирина спросила, чем всё закончилось. Я начала рассказывать — сначала спокойно, потом сбивчиво, потом опять по кругу. Сейчас уже не помню, кто из нас первым произнёс слово «суд» — она или я. Помню только, что к обеду я набрала Владимира Николаевича и сказала:
— Подаём.
Что осталось после того решения
Заседание назначили на март — прошло чуть больше года со дня маминой смерти.