Дмитрий пришёл без Марины и без адвоката. Один. Сел через проход, напротив меня, в том самом пиджаке, в котором был на похоронах. Только теперь пиджак сидел на нём мешком: плечи провисли, рукава будто стали длиннее. Я это заметила сразу.
Перед заседанием мы оказались в коридоре почти рядом — метра три между нами, не больше. И оба молчали. Мимо нас провели совсем молодого парня в наручниках. Он шагал легко и даже улыбался, словно его не вели по суду, а он просто вышел прогуляться. Дмитрий проводил его взглядом, потом посмотрел на меня. И я вдруг поняла, какая мысль у него мелькнула: вот куда мы докатились, Полина, стоим в таком месте друг против друга. Я не выдержала и отвернулась к окну.
Когда стали спрашивать меня, я рассказала всё: и про сберкнижку, и про доверенность, и про выписку со счёта. Говорила еле слышно, судья дважды просила меня повторить громче. Потом вопросы задавали ему. Он стал объяснять про те два месяца. Голос у него звучал уверенно, почти громко, но руки он спрятал под стол. С моего места было видно, как он комкает пальцами край пиджака.
— Она сама сказала закрыть кредит, — произнёс он. — Не хотела, чтобы я оставался с долгами. Я и закрыл. Расписки нет. Она уже не могла нормально писать, правая рука почти не слушалась. А остальное ушло на неё. Чеки есть, не все, но часть есть.
Сиделка Галина подтвердила: да, она слышала, как Евгения Михайловна говорила Дмитрию, чтобы он погасил долг. Судья уточнила, когда именно это было. Галина замялась, подумала и ответила, что вроде бы в январе, но точно не помнит, может, и в конце декабря. Тогда судья спросила, понимала ли Евгения Михайловна, кто находится рядом, узнавала ли людей. Галина помолчала и сказала:
— По-разному бывало.
После этого судья больше ничего у неё не уточняла.
Решение вышло таким: расходы, подтверждённые чеками, на 104 тысячи гривен приняли полностью — как траты на уход и похороны. А вот передачу денег на кредит и ремонт суд счёл недоказанной. С Дмитрия взыскали в мою пользу 162 тысячи гривен. Уже потом Владимир Николаевич сказал, что всё могло закончиться иначе, если бы Галина отвечала увереннее.
Дмитрий обжаловать не стал. Из зала он вышел раньше меня, и я догнала его только у гардероба.
— Дмитрий.
Он даже не сразу повернулся.
— Всё, Полина. Ты своё получила. Больше я рядом с тобой в суде стоять не собираюсь.
Он забрал куртку и ушёл. Даже головы не повернул, зараза. А я осталась у стойки с гардеробным номерком в руке и совершенно не понимала, что теперь делать с этой железкой.
Квартиру мы продали в июле. Риелтора нашла Марина, и спорить я не стала. Сделку оформляли у того же нотариуса, у Татьяны Сергеевны. На столе уже не лежали те варежки, и я почему-то сразу посмотрела именно туда.
Дмитрий сидел рядом, молча подписывал бумаги там, где ему показывали. За всё время он сказал мне только одно слово:
— Ручку.
Я передала ему ручку.
Из его доли удержали по судебному решению мои 162 тысячи гривен, остальное он получил сам. Машину продавать ему не пришлось. Она до сих пор стоит у него во дворе — серебристая. Об этом мне сказала Ирина, у неё там есть какие-то знакомые.
Матвею, племяннику, я написала в мае — поздравила с днём рождения. Он сообщение прочитал. Ответа не было. Ему уже двадцать один, взрослый человек. И он не отвечает мне до сих пор.
Марина позвонила один раз, в августе. Я сначала решила, что сейчас начнутся упрёки или ругань, но она просто спросила, где мамино свидетельство о рождении: ей оно понадобилось для какой-то справки. Я сказала, что документ у меня и что привезу. Приехала, положила в почтовый ящик, в квартиру не заходила. Потом от неё пришло короткое сообщение: «Получила». И всё. Я даже не знаю, для чего ей понадобилась та справка.
Андрей об этой истории почти не говорит. Только однажды, когда деньги поступили на счёт, он сказал:
— Ну вот, теперь ты богатая.
Я так и не поняла, пошутил он или сказал всерьёз. Кажется, он сам тоже не понял.
На Пасху в этом году Дмитрий мне не позвонил. Я ему тоже. Андрей испёк кулич сам — впервые в жизни. Кулич вышел кривой, верхушка просела, но мы всё равно его съели. Я думала, что в этот день обязательно заплачу. Но слёз не было. Я просто ела этот неровный кулич и думала, что брата у меня теперь нет. Зато есть решение суда и 162 тысячи гривен на моём собственном счёте.
Правильно ли я поступила — я до сих пор не знаю. Дмитрий вынес маму из подъезда на руках. И Дмитрий же закрыл своим мамиными 400 тысячами гривен свой кредит. Оба утверждения — правда. Только я не умею соединить их в одну понятную для себя историю.
Теперь о том, что он просил написать. Тогда я думала, что он вор. Думала так полгода. Сейчас мне кажется иначе: он вымотался так, как я никогда не выматывалась, и в какой-то момент перестал чувствовать границу между мамиными деньгами и своими. Я его не оправдываю. Просто теперь думаю именно так.
Перед публикацией он всё это прочитал. Сказал: печатай. А ещё добавил, что на кольцо не претендует, если оно вдруг найдётся. Кольцо так и не нашлось.
И вот теперь вопрос к вам. Если бы вы точно знали, что мать сама, своими словами, просила сына закрыть кредит из её денег, но никакой бумаги не осталось, а брат два месяца один поднимал её с постели, — вы бы подали на него в суд за свою половину? Или забрали бы то, что осталось, и сохранили брата в семье?