Когда ответ всё-таки пришёл, я поехала к нотариусу и получила копию банковской выписки.
Там было всего пять строк.
Снятие наличных по доверенности: на четвёртый день после того, как мама переехала к Дмитрию, — восемьдесят тысяч гривен. Спустя две недели — ещё шестьдесят. В январе — сто шестьдесят восемь. Через десять дней — снова восемьдесят. И последняя операция, за девять дней до её смерти, — почти сорок тысяч, подчистую, до остатка в двести пятьдесят шесть гривен.
Всего выходило четыреста двадцать восемь тысяч гривен. Я три раза складывала эти цифры на калькуляторе, словно от очередного пересчёта итог мог стать меньше.
В субботу я села в автобус и поехала в Винницу. Звонить заранее не стала: боялась, что Дмитрий просто скажет мне не приезжать.
Во дворе у них стояла та самая машина, из-за которой, как потом выяснилось, всё и началось. Серебристая, свежая, ухоженная. Тогда я ещё не понимала, какую роль она сыграла.
Марина развешивала бельё. Увидев меня, она даже не поздоровалась. Только повернула голову к дому и крикнула:
— Дмитрий! Тут твоя сестра приехала.
Он вышел на крыльцо в растянутой старой футболке, с полотенцем на шее. Выглядел он постаревшим, каким-то осунувшимся. Мы сели прямо на ступени: в дом он меня не пригласил, а навязываться я не собиралась.
— Дмитрий, четыреста двадцать восемь тысяч гривен, — сказала я. — За два месяца. Я выписку получила.
Он пожал плечами.
— Ну получила.
— Куда они делись?
Дмитрий долго молчал. Тер полотенцем шею, хотя пота на ней не было.
— Сиделка. Кровать. Подгузники, пелёнки, мази всякие. Ты хоть представляешь, сколько это стоит? Платного врача дважды вызывали. Похороны.
— На похороны я тебе передавала сорок тысяч гривен.
— Похороны обошлись в пятьдесят две. Твои сорок ушли на поминальный стол, оградку и сороковой день. Это отдельно, могу показать.
— Дмитрий, всё равно не сходится. Даже если сложить всё, это максимум сто двадцать тысяч.
В этот момент из дома вышла Марина. Встала над нами, прижав к бедру пустой таз.
— А ты, Полина, её мыла? — резко спросила она. — Ты её ночью по пять раз на судно сажала? Ты по субботам приезжала с апельсинами и уезжала обратно. Я две недели у своей матери отсиживалась, потому что уже не могла. А он здесь один был. Один.
— Я сейчас не о том, кто её мыл, — ответила я. — Я спрашиваю, куда ушли деньги.
— Это были её деньги. Она сама сказала: «Дмитрию». Прямо мне в лицо сказала. При сиделке.
— Что именно она сказала?
Дмитрий поднял глаза.
— Кредит закрыть. За машину. Оставалось двести сорок четыре тысячи гривен. Она сказала: «Закрой, Дмитрий, чтобы я спокойно умерла и знала, что ты не в долгах». Я и закрыл.
После этих слов он будто провалился внутрь себя. Голос у него не дрогнул, нет. Просто стал глухим, тише. И смотрел он уже не на меня, а куда-то в огород, где всё было убрано, только сухой укроп торчал голыми палками. Я поняла: он говорил так не от злости. От вымотанности. Как человек, который два месяца почти не спал, а теперь ещё обязан оправдываться.
— Она тебя папой звала, — почему-то сказала я.
— Звала, — тихо ответил он. — По ночам. Отца тридцать лет нет, а она всё звала.
Марина резко развернулась, ушла в дом и хлопнула дверью.
Потом Дмитрий всё же вынес коробку. Обычную обувную, из-под зимних сапог, доверху набитую чеками и бумажками. Мы разбирали её прямо на крыльце, на сквозняке.
Сиделка Галина — расписка на двадцать восемь тысяч восемьсот гривен за два месяца. Кровать с подъёмным механизмом, купленная с рук, — одиннадцать тысяч двести. Подгузники, лекарства, мази — чеков примерно на двенадцать тысяч с небольшим. Ритуальное бюро — пятьдесят две тысячи четыреста. Платный врач — два чека по тысяче четыреста.
Вышло чуть больше ста четырёх тысяч гривен. Я сложила суммы столбиком на обороте одного из чеков.
— А остальное?
— Кредит — двести сорок четыре. Остальное на комнату пошло. Обои, линолеум, мелочи. Я же для неё делал. Чеков нет, покупал у частника.
— Восемьдесят тысяч на обои?
— Полина, я тогда не считал. Понимаешь? Не считал. Она умирала.
— А когда кредит закрывал, посчитал.
Он промолчал.
Я попросила расписку. Хоть какую-нибудь бумагу, где мама своей рукой написала бы, что передаёт ему эти деньги. Дмитрий сказал, что никаких бумаг не было и быть не могло. Мама сказала словами. А слова, как он сам понимал, к делу не пришьёшь.
— Тогда дай мне номер сиделки.
— Дам, — ответил он. — Только она скажет тебе то же самое, что и я.
Обратно я ехала автобусом. На остановке заметила, что закрылась булочная, где мы с мамой когда-то покупали калачи, ещё когда я училась в школе. Витрину заклеили старыми газетами, вывеску сняли, а над дверью осталась тёмная дырка от крепления. Я стояла и смотрела на неё минут пять, пока не подошёл автобус. Хотя, наверное, дело было совсем не в булочной.
Вечером я написала Дмитрию сообщение. Предложила так: мамину двухкомнатную квартиру на улице Грушевского оформляем полностью на меня. Те четыреста двадцать восемь тысяч гривен, которые он получил, остаются у него, и я больше не задаю вопросов. Без суда, без скандалов, без выписок. По-семейному.
Он сообщение прочитал. Я точно это видела: галочки стали синими. Но не ответил ни в тот вечер, ни на следующий день.
Ответ пришёл только через трое суток — с его телефона написала Марина; подписи не было, но по первым же словам я поняла, что это она.