обои местами висели клочьями. Мне перед Денисом неловко. Не жильё, а какой-то притон.
— Насколько я понимаю, у твоего Дениса и такого угла нет, раз он согласился поселиться в этом «притоне», — резко ответила Ирина.
Дальше всё покатилось само собой: одна фраза цепляла другую, обиды всплывали наружу, и вскоре они уже говорили друг другу то, о чём потом обе наверняка пожалели. Ссора вышла тяжёлая, горькая.
В ту ночь Ирина почти не сомкнула глаз. Лежала в темноте и снова прокручивала разговор: где надо было промолчать, где — сказать мягче, где вообще остановиться. Она ругала себя за несдержанность. Полина, конечно, ещё слишком молода, горячится, не всё понимает. Но она-то, мать, могла проявить больше терпения, не поддаться на резкость, не отвечать тем же. Только что теперь толку? Сказанного обратно не вернёшь.
Постепенно вина уступила место обиде. Ирина ведь растила дочь, заботилась о ней, старалась дать всё возможное, а в ответ услышала столько колких слов, будто перед Полиной была не мама, а посторонняя женщина. Несколько раз Ирина брала телефон, хотела набрать дочь, спросить, как она, хватает ли денег, справляется ли. Но каждый раз останавливала себя. Взрослая? Сама выбрала? Значит, пусть теперь и живёт так, как решила.
И на мать свою Ирина тоже злилась. Та вроде бы хотела помочь, а вышло наоборот. Не оставила бы завещание — не возникло бы у Полины такого соблазна. Не почувствовала бы она себя хозяйкой отдельной квартиры — не бросилась бы так поспешно во взрослую жизнь. Эх, мама, мама…
Держаться было мучительно. Сердце за дочь болело каждый день, но Ирина упрямо не звонила. Терпела. И лишь спустя два месяца Полина сама появилась на пороге — заплаканная, с опухшими глазами.
Все прежние обиды у Ирины в тот же миг исчезли. Она испугалась, подалась к дочери, обняла её за плечи.
— Полина, что произошло?
— Он ушёл, мам… Просто собрался и ушёл, — всхлипывая, проговорила она. — Сказал, что больше не собирается жить в квартире для старушек. Что денег нет, а одной любовью не проживёшь. Мам, мне так больно…
— Вы ещё долго продержались, — тихо сказала Ирина, а потом, побледнев, спросила: — Только ответь честно: ты не беременна?
Полина опустила глаза. С ресниц сорвались слёзы.
— Я сделала аборт, — после короткой паузы едва слышно призналась она.
— Господи… — выдохнула Ирина. — Почему ты ко мне не пришла? Почему не сказала? Мы бы вместе подумали, всё обсудили, взвесили…
— Ты же сама сказала, чтобы я не перекладывала на тебя свои проблемы.
— Это говорила моя обида, глупая моя. Злость говорила, а не сердце. — Ирина крепче прижала дочь к себе. — Беда ты моя… Хоть институт ты не бросила?
— Нет, учусь. Мам… можно я вернусь домой? — осторожно спросила Полина. — Прости меня.
— И ты меня прости. За то, что молчала. Может, если бы позвонила раньше, уберегла бы тебя от этого шага. Возвращайся, конечно. Всё у тебя ещё будет, только не торопи жизнь. А бабушкину квартиру снова сдадим. Постепенно отложим деньги, сделаем нормальный ремонт, телевизор новый купим…
— Чувствую, копить нам придётся очень долго, — сквозь слёзы усмехнулась Полина.
Вечное противостояние родителей и детей, наверное, никогда не исчезнет. Дети стремятся поскорее выбраться из-под родительского крыла, доказать свою самостоятельность, вдохнуть свободу полной грудью. Заботу они часто принимают за контроль, советы — за давление, тревогу — за недоверие. И, вырываясь на волю, нередко больно ударяются о жизнь.
Родители же, желая уберечь взрослеющих детей от ошибок, порой только сильнее толкают их к этим самым ошибкам. Потому что удержать силой невозможно, а отпустить страшно.
Наверное, единственного правильного решения здесь не существует. Оберегать от всего — значит лишить опыта. Дать полную свободу — значит позволить набить синяков. Остаётся только любить друг друга, даже когда больно, и верить, что жизнь со временем расставит всё по своим местам.
«Самые неблагодарные люди — это наши дети. Не потому, что они плохие, а потому, что мы для них — привычная норма. Они не видят, сколько ты отдал. Они замечают лишь то, что получили».
Светлана Опимах
«Дети начинают с любви к родителям. Став взрослее, они начинают их судить. А иногда — прощают».
Юрий Уайльд, «Портрет Дориана Грея»