У соседнего забора копалась баба Вера. Она что-то поправляла в палисаднике, кутаясь в старую тёплую кофту.
— Моих не видела? — хрипло спросил Андрей.
Старуха медленно разогнулась, посмотрела на него пристально, будто впервые разглядела как следует. В её взгляде не было ни испуга, ни жалости. Только тяжёлая, холодная усталость. Она не произнесла ни слова, отвернулась и ушла к себе в дом.
Андрей стиснул зубы и пошёл дальше — к дому напротив. Во дворе Павел рубил дрова, размеренно опуская топор на чурбаки.
— Павел, Марину не видел? С детьми?
— Не видел, — сухо бросил тот, даже не подняв головы, и снова замахнулся топором.
Андрей прошёл по всей улице. От калитки к калитке, от двора к двору. Стучал, звал, спрашивал. Кто-то отвечал коротким «нет» и тут же захлопывал дверь. Кто-то молча стоял на пороге и смотрел так, что от этих взглядов внутри начинало неприятно холодеть. А некоторые и вовсе не открывали, хотя за занавесками было видно движение.
Злость в нём быстро поднималась, мутная и горячая.
— Вы что, сговорились все?! — заорал он посреди раскисшей улицы. — Она моя жена! Слышите? Моя! Я имею право знать, куда она делась!
Но никто не вышел. Никто не ответил. Только где-то за крайними хатами сорвалась на лай собака, и этот лай прозвучал особенно одиноко.
И тут до Андрея дошло. Село всё знало. Каждый здесь знал. И молчали они вовсе не от страха перед ним. Нет. Просто он стал им мерзок. Настолько, что даже разговаривать с ним не хотели.
Никто не подошёл. Не сказал утешительного слова. Не попытался оправдать его или пожалеть. На лицах людей не дрогнуло ничего.
Он вернулся в дом, тяжело опустился за стол, на автомате налил себе полный стакан. И вдруг взгляд зацепился за осколки тарелки на полу — той самой, вчерашней. Потом он увидел засохшие брызги еды на стене, перевёрнутый стул, пустые детские кровати.
И впервые за пятнадцать лет Андрею стало по-настоящему страшно.
Не за Марину. Не за Кирилла и Полину. За самого себя.
Потому что он остался один.
Марина с детьми уехала в тот же день.
Галина дала ей немного денег, помогла наскоро собрать вещи и отвезла их к автобусной остановке на своём старом внедорожнике. Марина сидела у окна, прижимая к себе сумку, и смотрела, как назад уходит знакомая дорога: разбитая, вся в ямах, с голыми ноябрьскими полями по обе стороны. Слёз не было. И оборачиваться она тоже не стала.
В районном центре, в службе помощи, их приняла немолодая женщина с внимательными глазами — социальный работник Светлана Павловна. Она выслушала Марину спокойно, без ахов и лишних вопросов, уточнила самое необходимое и сразу распорядилась: дать комнату на первом этаже, выдать чистое постельное бельё, накормить детей горячим обедом.
— У нас можно оставаться до трёх месяцев, — объяснила она. — За это время подыщем вам жильё и работу. Детей оформим в местную школу. Не бойтесь, Марина Сергеевна. Потихоньку всё устроится.
Кирилл, кажется, впервые за очень долгое время смог нормально выдохнуть. Он сидел на краю кровати, глядел в окно на чужой двор, и складка между бровями, такая не детская и похожая на отцовскую, понемногу разглаживалась.
Полина всё ещё крепко держала свою куклу, прижимая её к груди. Но её больше не трясло.
— Мам, — тихо спросила она, — а мы теперь где будем?
— Пока здесь, доченька, — ответила Марина и погладила её по плечу. — А потом найдём себе дом. Свой. Настоящий.
— А папа сюда не придёт?
Марина покачала головой.
— Нет. Не придёт. Теперь мы сами.
Минуло полгода.
Марина устроилась на работу в ту же службу помощи, где когда-то дали приют ей самой. Сначала она просто помогала по хозяйству: мыла, раскладывала вещи, встречала таких же растерянных женщин. Потом её направили на курсы, она выучилась и стала социальным работником. Её приняли без колебаний — потому что она понимала чужую боль не из учебников и не из лекций. Она знала её изнутри, каждой клеткой.
Кирилл пошёл в новую школу и будто ожил. Очень быстро выяснилось, что у него отличный ум: математика и физика давались ему легко. Учительница не уставала повторять, что мальчик способный, настоящий талант. И Кирилл начал улыбаться — сперва робко, потом всё чаще.
Полина училась в той же школе. Ей там тоже понравилось. Она быстро привыкла, подружилась с девочками из класса и постепенно перестала вздрагивать от каждого громкого звука. Правда, иногда по ночам она всё ещё приходила к матери, забиралась рядом под одеяло и шептала:
— Мам, посиди со мной.
И Марина сидела. Гладила дочь по волосам и думала, что всё когда-нибудь заживёт. Не сразу, не быстро, но обязательно.
Потом они сняли маленькую двухкомнатную квартиру на окраине районного центра. Места было немного, зато это было их жильё. Марина повесила на окна простые белые занавески, поставила на подоконник герань, купила небольшой телевизор. По вечерам они втроём пили чай с баранками и смотрели фильмы.
И это было счастье. Тихое, простое, почти незаметное со стороны, но настоящее. Без страха. Без криков. Без летящих в стену тарелок.
Однажды Кирилл спросил:
— Мам, а ты жалеешь? Ну… что тогда ушла?
Марина долго смотрела в окно и молчала. Потом она всё-таки ответила.