— Нет, сынок, — тихо сказала Марина. — Если о чём и жалею, так только о том, что не решилась на это раньше.
И слёзы сами покатились по щекам. Только теперь в них уже не было ни прежней горечи, ни унижения, ни стыда. Это были слёзы человека, который слишком долго нёс на себе неподъёмный камень и наконец почувствовал: больше не надо.
А Андрей тем временем совсем опустился.
Спустя месяц после того, как жена с детьми уехала, его выгнали с работы за постоянные прогулы. Ещё через пару месяцев из дома исчез телевизор — продал за бесценок. К полугоду изба уже стояла тёмная, заброшенная, с заколоченными окнами. Сам Андрей перебрался к какой-то женщине из соседней улицы — такой же одинокой и пьющей. Но и та недолго его терпела: через несколько недель выставила за дверь.
После этого он начал шататься по селу. Стучался то в один двор, то в другой, просил денег на выпивку или хотя бы «поправиться». Кто-то, жалея, совал несколько гривен. Кто-то молча захлопывал калитку перед самым его носом.
Как-то раз он, едва держась на ногах, прибрёл к Галине. Забарабанил кулаком в дверь.
— Говори, где они, — прохрипел он, когда она открыла. — Ты ведь знаешь. Это ты их увезла. Ты ей голову забила.
Галина стояла на пороге ровно, не отступая ни на шаг. Из-под платка выбилась седая прядь, лицо было строгое и спокойное. Она окинула его взглядом — распухшего, грязного, с дрожащими руками — и ответила:
— Иди отсюда, Андрей. Тебе здесь делать нечего. И искать их не вздумай. Они теперь живут. Понимаешь? Живут по-настоящему. А ты своё сам загубил.
После этих слов она закрыла дверь.
Он ещё немного постоял у забора, покачиваясь, будто его мотало ветром. Потом сплюнул в снег и поплёлся прочь.
С тех пор его в селе больше не видели. Одни говорили, что он подался куда-то на заработки. Другие шептались, будто пропал без следа. Но Марина уже не спрашивала и не хотела знать.
Прошло два года.
Впервые с того самого ноябрьского дня Марина приехала в родное село. Одна, без Кирилла и Полины. Нужно было забрать оставшиеся бумаги и кое-какие вещи, которые ещё хранились в доме.
Она шла по знакомой улице и странным образом не узнавала её. Дорога была прежней, заборы те же, дома стояли на своих местах. Но всё вокруг казалось уменьшившимся, потускневшим, будто само село за это время сжалось, осело и состарилось вместе с людьми, которые в нём остались.
Возле дома Галины Марина остановилась. Немного помедлила и постучала.
— Марина! — Галина всплеснула руками, едва увидев её. — Господи, да тебя и не узнать! Лицо какое стало, глаза живые, сама посвежела!
— Работаю, — улыбнулась Марина. — Дети, дом, заботы. Болеть просто некогда.
— А он тут больше не объявлялся, — сказала Галина, сразу поняв, о ком всё равно зайдёт речь. — Как сквозь землю провалился. Ну и слава богу.
Марина покачала головой.
— Я не из-за него пришла. Я к тебе зашла.
Они устроились на кухне, как когда-то давно, и пили чай. За окном медленно кружился первый снег — мягкий, крупный, пушистый. Марина рассказывала: Кирилл поступил в техникум, учится на электрика. Полина уже перешла в пятый класс. Сама она работает и всё чаще думает о заочном обучении — хочет получить педагогическое образование.
— А мужчину себе не присмотрела? — осторожно спросила Галина.
— Нет, — спокойно ответила Марина. — И не ищу. Мне сейчас хорошо одной. Детям так тоже спокойнее. А дальше… как жизнь повернётся.
— И правильно, — кивнула Галина. — Торопиться тебе больше некуда. Ты уже достаточно наторопилась за свою жизнь.
Марина на какое-то время замолчала, глядя в чашку. Потом негромко спросила:
— Галин, скажи честно… почему тогда никто не вмешался? Ведь все всё видели. Все знали.
Галина тяжело вздохнула и отодвинула чашку.
— Боялись, Марин. Не тебя боялись — его. Он ведь мог ночью явиться, окна побить, сарай подпалить, натворить чего угодно. У нас ведь как бывает: пока в чужой хате не орёт — вроде и не наше дело. Если бы ты сама пришла, попросила прямо, может, кто-то и решился бы. А так…
— А я просить не умела, — почти шёпотом сказала Марина. — Мне казалось, это стыдно. Казалось, сама виновата. Казалось, надо терпеть.
— Многие так думают, — тихо произнесла Галина. — Пока совсем не сломаются.
Они обе умолкли. Только чайник едва слышно потрескивал на плите, да за стеклом ложился на землю снег.
— Знаешь, Галина, — сказала Марина спустя минуту, — я ведь ему даже зла уже не желаю. Правда. Я просто хочу, чтобы он больше никогда не появлялся рядом со мной и моими детьми. Вот и всё. А ненависть… я от неё устала. Десять лет только ею и дышала. Хватит.
— Значит, простила? — спросила Галина.
— Нет, — Марина покачала головой. — Не простила. Просто отпустила. Это совсем другое.
Галина не нашлась, что ответить. Она поднялась, подошла к окну и долго смотрела, как белые хлопья медленно падают на двор.
— Сильная ты, Марина, — наконец сказала она. — Сама, наверное, даже не понимаешь, какая сильная. Я бы, может, не смогла.
Марина подошла к ней и обняла. И вдруг Галина заплакала, уткнувшись лицом ей в плечо.
— Ты что? — растерялась Марина.
— Ничего, — ответила Галина, вытирая глаза краем платка. — Просто радуюсь. Что ты жива. Что дети целы. Что у вас всё наладилось. И что ты тогда всё-таки ушла.