Тебя здесь вообще кормят или как?
— Да кормят меня…
— Конечно, кормят. Наталья Сергеевна посторонним людям пироги да торты печёт, а родной отец, выходит, на сухом хлебе перебивается.
Наталья как раз доставала из духовки противень с песочными корзиночками для очередного заказа. Владимир перевёл взгляд сначала на неё, потом на Игоря, затем уставился в свою тарелку.
— Да брось ты, Игорь, — сказал он негромко.
Вот и вся защита.
Поздно ночью Наталья лежала без сна и пыталась себя урезонить. Ну что она, в самом деле, завелась? Пожарили человеку котлет. Переставили муку на другое место. Ей пятьдесят два года, неужели она теперь будет мериться характером с этим парнем из-за пачки соды и банки разрыхлителя?
Но следом приходила другая мысль. Девять лет она в этом доме готовила, стирала, белила, чинила, сажала, перекапывала грядки. И за все эти девять лет Владимир ни разу, ни единого раза не произнёс при ком-то: Наталья здесь хозяйка. Ни разу.
— Наташ, ты в собственном доме уже живёшь как постоялица на испытательном сроке, — сказала Ирина.
Они сидели у Ирины, потому что на кухне у Натальи теперь и присесть спокойно было нельзя: Марина там снимала ролик для своего блога.
— Ириночка, ну ты уж слишком сгущаешь краски.
— Я сгущаю? Ты ко мне пришла борщ есть! Ты! Та самая, которая мне восемнадцать лет подряд сама банки на зиму закатывала!
— У нас люди в гостях.
— Гости уезжают, Наташ. Гости — это на три дня: «ах, как у вас хорошо, спасибо, мы поехали». А это уже не гости. Это въезд на постоянное проживание.
Ирина восемнадцать лет сидела с ней в одном кабинете и обладала неприятным даром вслух произносить именно то, что Наталья боялась сформулировать даже про себя.
— Дом на кого записан? — спросила она вдруг.
Наталья не сразу ответила.
— На Владимира.
— В каком смысле? Ты же свою мамину однокомнатную продала! За восемьсот восемьдесят тысяч гривен!
— За восемьсот восемьдесят. Он ещё триста шестьдесят добавил. Оформляли на него: он по учреждениям бегал, с продавцами торговался, там какие-то документы долго тянулись… Так как-то само и получилось.
— Само получилось, — медленно повторила Ирина. — Наташ, ты бухгалтер с тридцатилетним стажем. У тебя в отчёте даже десять копеек сами никуда не деваются. А тут, значит, дом сам на него оформился.
Наталья смотрела в чашку и молчала. А ведь правда. Тогда, семь лет назад, ей было неудобно заводить разговор о бумагах: только сошлись, доверие, совместные планы, обои выбирали, спорили про плитку. Потом тоже всё время было неудобно. А потом стало казаться, что уже поздно.
Артём звонил из Львова:
— Мам, ну приезжай ко мне хотя бы на недельку.
Она отвечала бодро:
— Обязательно, Тёмочка, только с заказами немного разгребусь.
И ничего ему не рассказывала. Да и что рассказывать? Что у неё в собственном доме муку убрали на антресоль без спроса?
Прошла неделя. За ней ещё одна.
— Игорь, а вы когда назад собираетесь? — как можно непринуждённее спросила Наталья, подливая ему чай.
— А что такое?
— Просто вы вроде говорили — ненадолго, на недельку.
— Так мне здесь хорошо. Воздух чистый, тишина, батя рядом. И какой смысл мне отдавать за съёмную квартиру двенадцать тысяч гривен в месяц, если тут целый дом на четыре комнаты стоит?
— Он не пустует, Игорь.
— Наталья Сергеевна, да я же без наезда. Я по-нормальному говорю.
В тот же вечер она подошла к Владимиру. Он сидел перед телевизором и смотрел футбол.
— Володь. Они надолго?
— Ну а что? Сын всё-таки. Пусть поживут. Мы же не звери какие-нибудь.
— Я не про зверей. Я про то, что в доме теперь четыре взрослых человека и одна ванная.
— Наташ, ну не будь как ребёнок. Он ко мне впервые за столько лет по-человечески потянулся. Мы после развода почти не общались. Я его, считай, в четырнадцать лет бросил.
— Я понимаю.
И она действительно понимала. В этом и заключалась вся беда.
Сумма в триста двадцать тысяч гривен впервые всплыла из-за сущей ерунды. Наталья собиралась поставить возле забора небольшую теплицу, а Игорь заявил, что там лучше расширить площадку под машины.
— Батя, а я куда вторую машину дену, когда Марина права получит?
— У меня там всегда огурцы росли.
— Огурцы в АТБ по сорок восемь гривен, — усмехнулся Игорь. — А я, между прочим, в этот дом триста двадцать тысяч гривен вложил. Крыша, окна, отопление. Так что мне не всё равно, где тут что будет стоять.
Наталья обернулась к Владимиру.
— Триста двадцать тысяч?
— Ну… он тогда с ремонтом помог. Три года назад. Я тебе говорил.
Не говорил он. Он сказал тогда только: «Наташ, кровельщики в августе выйдут, деньги нашлись». И всё. Она в тот момент добивала годовой отчёт и не стала уточнять, откуда именно нашлись деньги. Нашлись — и слава богу.
С того вечера эти триста двадцать тысяч стали звучать через день.
— Кто, между прочим, крышу здесь оплачивал?
— Наталья Сергеевна, окна-то мои стоят.
— Батя, я в этот дом вложился, ты же помнишь.
А однажды за ужином Игорь спокойно положил вилку на край тарелки и произнёс почти буднично:
— Батя, тебе бы документы в порядок привести. Завещание там или дарственную. Мало ли что.
— Да рано ещё, — отмахнулся Владимир и даже рассмеялся.
— Не рано. А то потом начнут всякие чужие люди на дом претендовать.
И он посмотрел на Наталью. Не исподтишка, не мельком, а прямо, ровно, с лёгкой усмешкой. Потом снова взял вилку и продолжил есть.
Наталья поднялась, чтобы поставить чайник. Просто нужно было чем-то занять руки. За спиной она услышала Владимирово:
— Ну ты тоже скажешь…
Тем самым тоном, каким он раньше произнёс: «Да брось ты, Игорь».
В четверг Наталья повезла в город два торта на корпоратив. К вечеру пошёл мокрый снег, дорогу развезло, возвращаться стало опасно, и она осталась ночевать у Ирины. Домой добралась только в пятницу ближе к обеду.
Она сняла обувь, прошла в зал — и застыла на пороге.
Буфета не было.
Вдоль стены теперь стоял белый шкаф-купе, кое-где ещё затянутый заводской плёнкой, с зеркальной дверцей во весь рост. В этом зеркале отражалась Наталья: в куртке, с влажными волосами, с пустой сумкой-холодильником в руке.
— О, вернулись! — Игорь показался из кухни с довольным видом.