— Господи… — выдохнул Владимир почти беззвучно.
Наталья села напротив и, как бухгалтер, привыкший говорить только то, что можно подтвердить бумагами, спокойно произнесла:
— Володь, если смотреть строго по документам, эти деньги уже были его. Ты сам их подарил. Назад потребовать не получится, в суде у тебя позиции никакой.
— По документам — да, — глухо ответил он. — А по совести выходит, что он три года тычет мне в лицо моими же деньгами.
В воскресенье Владимир отмечал день рождения. Пятьдесят восемь. Пришли только самые близкие: Ирина с Антоном, брат Роман с Галиной, соседи Дорошенко. Марина хлопотала у стола, Наталья испекла свой «Наполеон» — тот самый, который должен был ночь простоять в холодильнике, чтобы как следует пропитаться.
Ближе к семи Игорь поднялся с рюмкой. Тосты он произносить умел и любил.
— Батя, скажу прямо. Я для тебя и для этого дома никогда не жадничал. Триста двадцать тысяч гривен — это не мелочь. Это, можно сказать, крыша над головой в самом буквальном смысле. Поэтому дом мне не посторонний, и я здесь не просто гость. Документы давно пора привести в порядок, мало ли что в жизни бывает.
За столом сразу стало тихо. Ирина медленно опустила вилку на тарелку.
Владимир поставил рюмку, поднялся и посмотрел на сына.
— Триста двадцать тысяч, говоришь? Игорь, давай-ка при всех посчитаем.
— Что тут считать? — насторожился тот.
— Гараж в кооперативе — сто шестьдесят тысяч. Машина — сто двадцать восемь. Со вклада — тридцать две. Всего выходит ровно триста двадцать. Двадцать четвёртого марта я перевёл тебе эти деньги на карту. На машину, чтобы ты ездил нормально, по-человечески.
— И что?
— А уже в мае ты приехал на «Камри». В кредит. И, насколько я знаю, платишь за неё до сих пор.
Игорь открыл рот, но сразу же закрыл. Сказать ему было нечего.
— Значит, мои триста двадцать тысяч ты тогда не потратил, — продолжил Владимир. — А в августе на дом ушла та же самая сумма. Крыша — сто шестьдесят восемь тысяч, окна — семьдесят шесть, котёл с разводкой — ещё семьдесят шесть. Договоры у меня есть, я сегодня их несколько раз перечитал. Копейка в копейку, Игорь. Ровно триста двадцать тысяч гривен.
— Да я вообще мог их тебе не возвращать! — сорвался Игорь.
Кто-то за столом тихо ахнул. Похоже, это была Галина.
— Мог, — спокойно согласился Владимир. — Не вернул бы — я хотя бы знал, что должен сыну триста двадцать тысяч. Это было бы честно. А ты сделал так, будто это я тебе обязан. И три года напоминал мне об этом при каждом удобном случае.
— Батя, ты чего? Это всё из-за неё, да?
— Из-за Натальи, — жёстко сказал Владимир. — И зовут её Наталья Сергеевна. Она в этот дом вложила мамины восемьсот восемьдесят тысяч гривен и девять лет тянет здесь всё на себе. Хозяйка в этом доме — она. Была, есть и будет. А ты собирай вещи.
— Вот прямо сегодня?
— Прямо сегодня. Завтра понедельник, тебе на работу. До города сорок минут, доберёшься.
Игорь ещё пытался что-то доказывать: что он к отцу всей душой, что старики ничего не понимают, что они ещё пожалеют. Потом ушёл в комнату и начал швырять вещи в сумку. Марина всё это время сидела, уставившись в тарелку, а через полчаса вызвала такси и уехала одна — к матери. Наталья сама позвонила ей через неделю.
Уже во дворе Владимир остановил сына у машины.
— Приезжай, — сказал он. — Ты мне сын, от этого я никуда не денусь. Только приезжай не как проверяющий, а как сын. Когда поймёшь разницу — тогда и приезжай.
Игорь промолчал. Лишь хлопнул дверцей.
Гости ещё посидели немного, доели «Наполеон» и старательно делали вид, будто ничего особенного не произошло. Ирина ела молча и на Наталью почти не смотрела — боялась не выдержать и рассмеяться.
В начале декабря Владимир вернулся из города одновременно злой и растерянный.
— Наташ, я сегодня в ЦНАП ходил.
— Зачем?
— Хотел половину дома на тебя оформить. А мне там говорят: кем она вам приходится? Я говорю — вместе живём. Они отвечают: значит, не близкая родственница. Тогда дарение, налог, нотариус, сборы… Наташ, ты понимаешь? Мы девять лет ленились расписаться, а теперь я ещё государству должен доплачивать за собственную глупость.
Наталья смотрела на него и с трудом удерживалась от смеха.
— И какой у тебя план?
— Да какой тут план. Давай уже распишемся. Не буду я деньги дарить непонятно кому, когда у меня забор с той стороны просел.
— Володь, — сказала она серьёзно, — это самое романтичное предложение, которое я слышала в жизни.
— Вот и я о том же.
Заявление они подали в январе. Расписались в феврале, в четверг, без гостей и лишнего шума. Потом заехали в кафе у трассы и ели шашлык. В марте Владимир оформил на Наталью половину дома — через нотариуса, с госпошлиной, квитанциями и всеми бумагами, которые Наталья, разумеется, сразу подшила в ту самую папку.
А буфет он вытащил из-за сарая уже на следующий день после дня рождения. Тащил один, надорвался, ругался на чём свет стоит. Потом почти два месяца с ним возился: сушил, подклеивал, менял шканты, шкурил вручную, потому что где-то вычитал, что машинкой можно «сжечь текстуру». Ходил с занозами в пальцах, с пятнами морилки на руках и при этом был ужасно доволен собой.
Треснувшее фигурное стекло заменить так и не удалось — такого нигде не нашли.
— Может, обычное поставим? — предложил Владимир.
— Не надо, — ответила Наталья. — За посудой всё равно почти не видно.
Буфет вернулся на своё место. Фиалки снова заняли подоконник, формы переехали на стеллаж, мука оказалась в нижнем ящике — там, где ей и положено было лежать. Мурзик в первый же вечер запрыгнул наверх, растянулся во всю длину и оглядел всех таким видом, будто именно он наконец навёл в доме порядок.
Поздно вечером они мыли посуду. Наталья мыла, Владимир вытирал — так у них повелось ещё с той давней квартиры.
— Наташ, а буфет-то неплохо вышел, — сказал он.
— Неплохо. Винт подтянул?
— Первым делом.
Он поставил тарелку внутрь, прикрыл дверцу и посмотрел в тёмное окно.
— Слушай, теплицу будем ставить? Там, где огурцы росли.
— Будем, — сказала Наталья. — В апреле и поставим.