— Для начала мог бы хотя бы нормально поздороваться, а не с порога в чужие счета нос совать.
Наталья не оторвалась от большого раскройного стола. Она по-прежнему медленно вела тяжелыми портновскими ножницами по плотному серому льну. Под острыми лезвиями ткань негромко, сухо похрустывала, и этот размеренный звук действовал на нее лучше любого успокоительного.
Мужчина, остановившийся у двери, неловко перемялся, шумно переступил с одной ноги на другую и снял с головы старую замшевую кепку. На нем была потертая кожаная куртка, заломленная на локтях; от нее тянуло сырым подъездом и дешевым табаком. За пятнадцать лет он заметно раздался в плечах, у рта прорезались глубокие складки, виски посерели редкими прядями, но старая привычка криво усмехаться с самодовольным видом никуда не исчезла.
— Здравствуй, Наталья, если уж ты так настаиваешь, — протянул Сергей и осторожно шагнул внутрь мастерской, оглядывая помещение цепким взглядом. — Неплохо ты тут устроилась, я смотрю. Три швеи, стеллажи под самый потолок, вывеска на улице светится. А ведь я прекрасно помню, как ты на старенькой машинке занавески соседкам подшивала за сущие гроши.
— Ту машинку я купила сама, на первую зарплату в ателье, — спокойно ответила Наталья и аккуратно положила ножницы на край стола. — И пришел ты сюда, очевидно, не ради теплых воспоминаний. Говори сразу, что тебе нужно. Через двадцать минут у меня примерка свадебного платья, тратить время на пустую болтовню я не собираюсь.
Сергей подошел ближе, положил ладонь на рулон итальянского велюра и с напускным восхищением качнул головой. Бывший муж возник спустя пятнадцать лет явно не из-за внезапно проснувшейся тоски по семье. Деньги интересовали его куда сильнее, и это читалось в каждом жадном взгляде, которым он ощупывал швейные машины, новенькие японские оверлоки и аккуратно сложенные рулоны дорогих тканей.
— Жесткая ты стала, Наталья. Не подступишься, — он попытался изобразить мягкую улыбку, но глаза оставались холодными и деловито прищуренными. — А между прочим, мы с тобой не посторонние. У нас дочь общая. Я все эти годы думал о вас, переживал. Просто жизнь так повернулась… В соседней области дело не пошло, партнеры крепко подставили, долги навалились.
— Дочь давно выросла — без твоих переживаний и без твоей помощи, — Наталья наконец подняла на него глаза, и в ее взгляде ясно читалась усталая брезгливость. — Виктории уже двадцать второй год. Она заканчивает институт и ведет учет здесь, в мастерской. За пятнадцать лет ты даже открытку ей на день рождения не прислал. А теперь вдруг вспомнил, что ты отец?
— Да пойми ты по-человечески, время тогда было тяжелое, меня закрутило, — зачастил Сергей, понизив голос и нервно покосившись на застекленную дверь кабинета. — Я уехал ведь не просто так. Не хотел путаться у тебя под ногами. Все тебе оставил, ничего не забрал: ни ложки, ни гривны с семейного счета. Ты на этой основе поднялась, дело открыла, квартиру просторную купила — я уже кое-что узнал. А я сейчас на нуле, кредиторы выгребли все до последней гривны. Нам надо договориться по-семейному, без судов, исполнителей и грязных скандалов.
Наталья неторопливо вытерла руки сухой льняной салфеткой. На миг в груди шевельнулась давняя, почти перегоревшая обида, но она сразу же уступила место холодной рассудительности женщины, которая давно научилась не верить красивым словам.
— О каком таком имуществе ты говоришь? — спросила она, скрестив руки на груди. — И какие деньги, по-твоему, ты мне оставил?
— О наших совместных средствах, Наталья, — с нажимом произнес Сергей, выпрямляясь и будто возвращая себе прежнюю наглую уверенность. — Официально мы развелись только через три года после моего отъезда, когда тебе понадобилось оформлять какие-то выплаты. А имущество мы вообще не делили. Ни через суд, ни по соглашению. Перед тем как я ушел, на банковском счете лежала приличная сумма. Мы откладывали на машину и на расширение жилья. Именно на эти деньги ты купила первые профессиональные станки, сняла помещение и зарегистрировалась как ФОП. По закону все это — общее нажитое. Половина бизнеса моя. И половина твоей новой трехкомнатной квартиры тоже.
В мастерской на несколько секунд повисла густая тишина. Только за тонкой перегородкой приглушенно шипел парогенератор, которым отпаривали шелковые юбки.
— Ты вообще слышишь, что несешь? — тихо спросила Наталья, не отводя взгляда от его лоснящегося лица. — Ты помнишь, в каком состоянии бросил нас тогда, в той съемной однушке на окраине?
— Закон чувствами не занимается, дорогая моя, — усмехнулся бывший муж и упер руки в бока. — Я перед тем, как сюда прийти, поговорил с толковым юристом. Если раздела имущества не было, срок исковой давности начинает считаться с момента, когда человек узнал, что его права нарушены. Вот я приехал, увидел своими глазами, что ты получаешь серьезную прибыль с того, что когда-то создавалось на семейные средства.