— Передам, если ты вынудишь, — ровно ответила Наталья.
Сергей поднял на неё мутный, растерянный взгляд. Голос у него сорвался почти до шёпота:
— Да меня же тогда прижмут со всех сторон. Ограничат выезд, счета заблокируют, машину арестуют, если найдут… Ещё и к уголовной ответственности привлекут за злостное уклонение. Наталья, ну мы же не чужие люди. Зачем так… зачем до такой жестокости?
— Жестокости? — Наталья едва заметно вскинула брови. — Жестоко было исчезнуть, оставив меня одну с трёхлетним больным ребёнком, долгом почти в двести тысяч гривен и без единой гривны в съёмной квартире, где нас никто не ждал. А сейчас перед тобой не жестокость. Сейчас перед тобой закон. Тот самый, которым ты только что пытался меня пугать здесь, в моём кабинете, на глазах у нашей дочери. Ты ведь пришёл не разговаривать. Ты пришёл снова отобрать у нас то, что не заработал, потому что был уверен: женщина испугается, растеряется и уступит.
Она спокойно протянула руку, забрала у него лист с расчётом задолженности и аккуратно вернула его в картонную папку, словно ставила точку в давно прочитанном деле.
— Раз уж ты так любишь считать чужие деньги, давай посчитаем по-честному, — продолжила Наталья, не повышая голоса и глядя ему прямо в лицо. — Ты явился требовать с меня миллион двести тысяч гривен за какие-то выдуманные накопления, которые сам же когда-то и вынес подчистую. А по документам, оформленным в соответствии с законодательством Украины, ты должен Виктории один миллион семьсот шестьдесят тысяч гривен. Плюс всё имущество, которое удастся официально установить и описать. Как думаешь, чьи требования суд примет быстрее — твои фантазии или исполнительный документ по алиментной задолженности?
Сергей не нашёлся что ответить. Он только сглотнул, сжал в кулаке свою замшевую кепку и уставился куда-то в край стола, будто надеялся обнаружить там спасительную щель.
— Я могу прямо сейчас поднять трубку, — Наталья положила ладонь на телефон, — позвонить старшему государственному исполнителю нашего районного отдела и сообщить твои паспортные данные, номер, по которому ты сейчас отвечаешь, и адрес, где ты остановился в городе. Поверь, эта информация им очень пригодится. Тебя давно ищут, чтобы официально запустить все положенные процедуры — и через налоговую, и через службу безопасности, если понадобится.
— Не звони, — выдавил Сергей, резко поднимаясь с кресла.
Он встал неуверенно, будто пол под ним стал мягким. Колени у него заметно дрожали, взгляд метался по кабинету, цепляясь то за окно, то за дверь, то за сейф, словно он искал не выход, а место, где можно спрятаться.
— Я всё понял, Наталья, — хрипло сказал он. — Больше никаких разговоров не будет. Никаких требований. Считай, что меня здесь не было.
— Требовать ты и так ничего не мог, — Наталья тоже поднялась, и теперь он невольно смотрел на неё снизу вверх. — А вот наши требования к тебе никуда не исчезли. Они не на словах. Они зафиксированы документами и государством. У тебя есть ровно час, чтобы сесть на ближайший автобус или поезд и уехать из этого города навсегда. Если ты ещё хоть раз появишься возле моей мастерской, возле дома, где живёт Виктория, или решишь написать ей хотя бы одно сообщение в соцсетях, эта папка уже через полчаса окажется на столе у районного прокурора вместе с заявлением о привлечении тебя к уголовной ответственности. Я достаточно ясно сказала?
— Ясно, — пробормотал Сергей.
Он натянул кепку почти на глаза, избегая смотреть на Наталью, и начал пятиться к стеклянной двери кабинета.
— Уеду. Сегодня же уеду.
— И запомни ещё кое-что, — остановила его Наталья, когда его пальцы уже легли на дверную ручку.
Сергей дёрнулся всем телом и застыл, не решаясь обернуться.
— В следующий раз, когда захочешь поживиться за чужой счёт, вспомни: долги не исчезают. Они растут. А женщины, которых жизнь однажды заставила рассчитывать только на себя, потом уже не боятся ни угроз, ни крика, ни таких, как ты. Убирайся.
Он выскочил из кабинета в общий зал мастерской так поспешно, что едва не задел плечом манекен в кружевном платье. Почти бегом прошёл мимо Виктории, стоявшей у раскройного стола, и хлопнул входной дверью. Над проёмом тонко и жалобно звякнул колокольчик.
После его ухода в мастерской снова стало тихо. Вернулась обычная рабочая тишина — не пустая, а живая. Ровно гудела вытяжка, за перегородкой мерно постукивала швейная машинка, а сквозь большие витринные окна ложился на пол мягкий свет осеннего дня.
Через минуту Виктория заглянула в кабинет. В руках она держала две белые фарфоровые кружки с горячим чаем, от которого поднимался аромат чабреца. Одну она поставила перед матерью, сама опёрлась бедром о край стола и тихо спросила:
— Мам… он ведь больше не придёт?
— Не придёт, доченька, — Наталья стянула тесёмки на старой картонной папке и убрала её обратно на нижнюю полку сейфа.
Металлическая дверца закрылась с тяжёлым, уверенным щелчком.
— Такие люди храбрые только до тех пор, пока уверены, что на них нет управы. Они громкие, пока видят перед собой страх. Но стоит показать им документы, реальные суммы и законную силу — и вся их смелость заканчивается.
Наталья взяла кружку, осторожно отпила горячий чай и посмотрела в окно. По мокрому тротуару быстро удалялась сутулая фигура в тёмной куртке. Сергей шёл мелкими торопливыми шагами, не оглядываясь, будто боялся, что прошлое всё-таки догонит его за плечо.
А у Натальи внутри было удивительно спокойно. Чисто, прозрачно, легко — как в доме после большой уборки, когда наконец вынесен старый хлам, выметена пыль из дальних углов и можно свободно дышать.
Она повернулась к дочери и улыбнулась — устало, мягко, но уверенно.
— Ну что, зови невесту на примерку. У нас сегодня ещё много настоящей, честной работы.