— Потом, Екатерина, — сухо сказала Валентина Сергеевна.
Екатерина стояла у кухонного проёма, сминая пальцами край рукава, и говорила почти шёпотом: для постоянного места в поликлинике ей нужна регистрация, иначе её оставляют только на временные подмены. Услышав ответ, она лишь кивнула, произнесла своё покорное «хорошо» и ушла в комнату. Больше к этой теме она не возвращалась. Именно это спокойное «хорошо» Валентина Сергеевна почему-то и не могла ей простить.
Заявление уже четвёртый месяц лежало на кухонном столе под сахарницей. На листе успели отпечататься тёмные круги от чашек. Дмитрий заполнил его ещё в июне своим аккуратным, мелким, почти чертёжным почерком: «Прошу зарегистрировать по месту жительства супругу, Соколову Екатерину Юрьевну». Только строка для подписи собственника по-прежнему оставалась пустой. Каждое утро Валентина Сергеевна наливала себе чай, отодвигала сахарницу и ставила чашку сбоку, старательно обходя бумагу.
Невестка на заявление даже не смотрела. В доме она вообще ничего не брала и не переставляла без разрешения, и это раздражало Валентину Сергеевну едва ли не сильнее, чем если бы та хозяйничала без спроса.
Екатерина появилась у них в марте, приехав из Сум с одной дорожной сумкой и в шапке, связанной матерью. Ей было двадцать шесть. Работала процедурной медсестрой, разговаривала тихо, ровным голосом, а ладони у неё всегда оставались тёплыми и пахли хозяйственным мылом. Поднималась в шесть утра, перемывала посуду так осторожно, что не звякала ни одна тарелка, выглаживала Дмитрию рубашки, а Анатолию Павловичу растирала больное колено мазью, пока он неловко притворялся, будто ему неудобно принимать такую помощь. «Пожалуйста» и «спасибо» она произносила постоянно, словно расплачивалась даже за воздух в этой квартире.
Вот это Валентину Сергеевну и настораживало. За тридцать лет работы бухгалтером в управляющей компании она хорошо усвоила: человек, который ничего не требует, чаще всего просто выжидает. Двоюродная сестра Марина когда-то пустила к себе в комнату подругу дочери — «всего на пару месяцев», как тогда говорили. А через три года уже ходила по судам, доказывая, что та не имеет права на долю. Та девушка тоже была скромная и молчаливая.
Квартиру на Оболони Валентина Сергеевна с мужем получили в девяносто четвёртом, от завода, после двенадцати лет в общежитии. Каждый метр здесь был выстрадан, вымыт тряпкой, пересчитан и запомнен. Зарегистрировать в ней нового человека означало, по её мнению, отрезать от собственной жизни кусок и отдать навсегда. Она могла кормить невестку, жалеть её, покупать ей зимние сапоги. Но ставить подпись под заявлением — нет.
У Анатолия Павловича колено разболелось ещё весной. Он прихрамывал, передвигался по квартире боком и почти перестал ездить на дачу. Бесплатной операции нужно было ждать больше года, а платная, с хорошим немецким суставом, стоила столько, что Дмитрий, услышав сумму, молча вышел на балкон. Деньги начали собирать ещё летом: откладывали с зарплат, а Валентина Сергеевна достала из шкафа конверт, отложенный на новый забор для дачи.