Но уже через минуту Валентина Сергеевна снова вынула бумагу и вчиталась в строку со сроком обратного выкупа. Тридцать дней. Четырнадцать уже прошли. Значит, оставалось всего шестнадцать.
К девяти утра она, так и не выпив чаю и даже не заглянув в больницу, стояла у двери небольшого помещения с вывеской: «Скупка. Ювелирный ломбард». Заведение теснилось между аптекой и салоном мобильной связи. Внутри тянуло холодным металлом и дешёвым растворимым кофе. За стеклянной витриной сидел сухощавый мужчина лет шестидесяти; очки были сдвинуты на лоб, а в руках он по звеньям разбирал чужую цепочку.
— Мне нужен договор номер четыре тысячи сто семьдесят два, — сказала она и положила лист на прилавок.
— Выкупать будете? Доверенность есть?
— Нет. Я свекровь.
Он даже бровью не повёл. Видимо, такие люди давно переставали чему-либо удивляться. Молча выдвинул ящик, достал плотный прозрачный пакет с застёжкой, на котором синим маркером значился тот же номер, и вытряхнул оттуда кольцо. Затем аккуратно положил его на чёрную бархатную подушечку.
В кармане у Валентины Сергеевны лежали три тысячи двести гривен, отложенные на забор, и банковская карта, где ещё что-то оставалось. Но сейчас она думала не о деньгах. Кольцо выглядело меньше, чем ей запомнилось. Тонкая оправа была покрыта мелкими царапинами, камешек держался на четырёх лапках, одна из них была чуть заметно подогнута. Валентина Сергеевна повернула кольцо к свету и разглядела внутри неровную, явно ручную гравировку: «Катенька».
— Значит, ваша приходила, — буднично произнёс мужчина, не поднимая глаз. — Деньги два раза пересчитывала, по пальцам. Потом спросила, точно ли можно будет забрать через месяц. Я сказал, что можно, только проценты немного набегут. Она кивнула и сказала: успею. Посидела вон там на стуле, поднялась и ушла. Даже назад не посмотрела.
— Сколько я должна?
— Девять тысяч пятьсот двадцать гривен.
Она расплатилась не сразу: купюры отсчитывала медленно, будто боялась сбиться. Потом спрятала маленькую бархатную коробочку во внутренний карман пальто — туда, где обычно носила паспорт.
В больнице Валентина Сергеевна появилась ближе к одиннадцати. В палате стояла тишина, пахло йодом и яблоками. Анатолий Павлович не спал: книга лежала у него на животе, а жене он сделал короткий знак — не шуметь. У окна, свернувшись в кресле так, что колени почти упирались в грудь, спала Екатерина. Под щекой у неё была смятая толстовка Дмитрия, а чёрные волосы, собранные в хвост, растрепались и прилипли к лицу.
Валентина Сергеевна подошла ближе и поставила пакет с кофтой на подоконник. Правая рука невестки свисала с подлокотника, пальцы были слегка согнуты. На безымянном ясно виднелась узкая светлая полоска — место, где кожа две недели не знала солнца. Там она казалась тоньше и нежнее, розовее, чем на остальных пальцах.
— Не буди её, — одними губами попросил Анатолий Павлович.
Он помолчал и добавил почти шёпотом:
— Она мне всю ночь помогала.