То ногу мне устраивала поудобнее, то подушку меняла — каждые два часа, как по часам. Сказала, так положено, чтобы ничего не немело. Я ей твержу: сам как-нибудь. А она отвечает: «Вы мне почти как отец».
Анатолий Павлович замолчал, потом с тихим удивлением добавил:
— Удивительная она. Я ей стакан воды подал, так она после этого полчаса просила прощения, что мне пришлось из-за неё шевелиться.
— Ты же лежишь.
— Ну, дотянулся кое-как. А она из этого целую беду сделала.
Валентина Сергеевна осторожно села на самый край кровати. За стеклом моросил дождь — частый, ровный, он негромко барабанил по жестяному отливу. А она всё смотрела на светлую полоску на пальце невестки, и в памяти вдруг начали складываться детали, мимо которых раньше проходила: как Екатерина осенью добиралась на работу пешком, лишь бы не платить за проезд; как отодвигала тарелку с котлетами, уверяя, что уже сыта; как однажды ночью Валентина Сергеевна застала её на кухне с калькулятором и решила, что та подсчитывает их общие расходы.
Не общие.
Свои.
Екатерина вернулась домой ближе к семи вечера — промокшая, измученная, с пакетом испачканных вещей в руке. На пороге кухни она остановилась, будто всё ещё не была уверена, можно ли войти. Валентина Сергеевна сидела за столом. Перед ней стояла давно остывшая чашка, а рядом лежал лист заявления, вынутый из-под сахарницы и разглаженный ладонью.
Возле бумаги лежала ручка. Валентина Сергеевна взяла её, нашла пустую строку «Подпись собственника» и медленно, аккуратно, почти без нажима вывела свою фамилию — так, как расписывалась когда-то в ведомостях. Затем поставила дату. После этого достала из кармана маленькую бархатную коробочку и положила её на стол рядом с чашкой Екатерины.
Екатерина перевела взгляд на коробочку, потом — на свекровь. Лицо её стало таким же белым, как та узкая полоска на пальце.
— Откуда это?
— Из кармана.
— Из… куртки? Вы…
— Пропуск искала.
Екатерина опустилась на стул и не сводила глаз с коробочки.
— Я собиралась забрать его обратно. Раньше срока. Я бы успела… с аванса.
— Успела бы, — тихо сказала Валентина Сергеевна.
Она потянулась к чайнику, хотела налить воды, но поняла, что он холодный. Молча поставила его на плиту.
— Теперь уже не нужно.
— Валентина Сергеевна, я не хотела, чтобы Дмитрий…
— Дмитрий ничего не знает. И знать ему не обязательно.
Екатерина протянула руку к коробочке, но открыть не решилась. Просто накрыла её ладонью — бережно, как накрывают выпавшего из гнезда птенца. Плечи у неё едва заметно подрагивали. Слёз не было, только дыхание — ровное, сдержанное, больничное.
Чайник засвистел. Валентина Сергеевна разлила кипяток по двум чашкам, бросила в каждую по ложке заварки из жестяной банки, подвинула сахарницу. Потом вытащила из ящика связку ключей и положила её рядом с подписанным заявлением.
— Верхний замок открывается легко. А нижний капризный, особенно зимой. Дверь сначала чуть приподними, потом уже поворачивай ключ. Запоминай.