— Живая, говоришь? — Виктор с раздражением скривил губы и отвернулся к окну. — Врач ясно сказал: месяц тебе остался, ну два, не больше. Хватит устраивать спектакль. Мне сорок пять, я мужик здоровый, мне в доме нужна хозяйка и человеческое тепло, а не бесконечная больничная палата.
Валерия лежала под тяжелым шерстяным покрывалом и смотрела на него так, будто не сразу понимала смысл сказанного. В спальне на втором этаже просторного дома из бруса стоял спертый запах лекарств, высохшей валерианы и какой-то глухой безнадежности. Уже третьи сутки осенний ливень бил по жестяным отливам, а с высоких берез за окном срывало последние бурые листья.
Еще недавно ей казалось, что эта комната — часть их общего счастья. Двадцать лет они с Виктором прожили вместе. По крайней мере, она верила, что прожили душа в душу. Начинали почти с пустого места: держали пилораму, понемногу ставили хозяйство на ноги, строили этот двухэтажный дом у реки. Потом Виктор разбогател на лесных подрядах и стал первым состоятельным человеком во всей округе. Детей у них не было, и всю свою невостребованную нежность Валерия отдавала мужу. Она прощала ему тяжелый характер, редкие запои, самодовольство хозяина и грубость, которая с годами становилась все привычнее.
Болезнь пришла в конце августа. После долгого воспаления легких у Валерии вдруг отказали ноги. В районной больнице врачи только переглядывались и разводили руками: редкое аутоиммунное поражение нервной системы, мышечная дистрофия, крайнее истощение. Полный районный терапевт тогда тихо сказал Виктору, заполняя бумаги на паллиативный уход, что организм больше не сопротивляется и нужно готовиться к худшему.
В сорок три года Валерия стала похожа на собственную тень. Острые ключицы проступали под байковой ночной рубашкой, лицо осунулось, щеки провалились, а в серых глазах, прежде ясных и живых, поселилась покорная, мутная тишина обреченного человека.
Но стоило ее телу сдаться, как вся их двадцатилетняя жизнь будто растворилась, словно утренний туман над сырой низиной. Уже через месяц Виктор почти перестал заходить к ней. Иногда молча ставил на тумбочку термос с жидкой овсянкой, бросал рядом пачку таблеток и уезжал на своей дорогой машине по делам, возвращаясь лишь глубокой ночью.
А этим утром он приехал не один.
Снизу, с кухни, донесся звонкий женский смех — слишком громкий, неестественный, чужой. Потом глухо ударились о пол дорожные сумки. Валерия судорожно вцепилась пальцами в край простыни. Сердце, которое в последние недели едва теплилось в груди, вдруг зачастило, отдаваясь тяжелыми толчками в висках.
На лестнице заскрипели ступени. Дверь спальни распахнулась без стука. На пороге возник Виктор — широкий, тяжелый, в кожаных ботинках, которые он даже не потрудился снять в прихожей. От него тянуло дорогим одеколоном и коньяком. За его плечом мелькнула рыжеватая челка и городское пальто с пушистым воротником.
— Не спишь? — бросил он буднично, без малейшего смущения. — Надо поговорить, Валерия. Дело такое: Наталья теперь будет жить со мной. Познакомься. Она из райцентра, товароведом на базе работает.
В комнату, звонко цокая каблуками по ламинату, вошла молодая женщина лет двадцати пяти. Круглое лицо, пухлые самоуверенные губы, густо накрашенные глаза. Наталья цепко оглядела все вокруг: пузырьки с лекарствами на тумбочке, судно под кроватью, серые исхудавшие руки хозяйки, лежащие поверх одеяла. В ее взгляде было столько брезгливости, что она даже прикрыла нос кружевным платком.
— Ты с ума сошел, Виктор? — голос Валерии вышел хриплым, сухим и почти неслышным. — Кого ты привел в мой дом? Я еще жива.
Он только досадливо дернул щекой, сунул руки в карманы брюк и отвернулся, будто перед ним была не жена, а надоевшая помеха. После своих жестоких слов Виктор добавил уже спокойнее, почти деловито:
— Не выгоняем мы тебя, не бойся. Лежи, сколько тебе Бог отмерил. Фельдшерица укол поставит, а тарелку супа Наталья тебе принесет.