Дом просторный, углов всем хватит. Ты здесь, в своей комнате, и останешься, а мы с Натальей переберемся в большую спальню. Так что не устраивай сцен, Валерия. Против жизни не пойдешь.
Наталья коротко усмехнулась, лениво перекинула через плечо ремешок кожаной сумки и, не скрывая хозяйского тона, спросила:
— Виктор, я тогда твои вещи разложу? Тут, конечно, пыли полно, окна бы открыть. Запах такой, будто в больничной палате.
Они ушли, плотно притворив дверь. Внизу почти сразу зазвенела посуда: чужие, самоуверенные руки уже распоряжались у Валерии на кухне, двигали ее кастрюли, переставляли баночки с приправами, включили музыку так громко, словно дом давно принадлежал им.
Валерия лежала неподвижно. Слез не было. Ни одной. То смирение, с которым она последние недели ждала конца, та немощь, то усталое желание закрыть глаза и больше не просыпаться — все это будто сгорело в один миг. На месте прежней покорности осталось что-то острое, темное, злое, похожее на осколок стекла под кожей. Ее похоронили живой. Мужчина, которому она отдала лучшие годы, привел в их дом другую женщину и даже не удосужился дождаться, когда ее тело остынет.
«Значит, должна тихо угаснуть? — мысль обожгла ее изнутри, злая до бешенства. — Лежать здесь и гнить, пока они внизу смеются? Нет, Виктор. Этого ты не дождешься».
Она попробовала пошевелить пальцами ног под одеялом. Ступни ответили тупой, далекой болью, будто принадлежали не ей. Валерия прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови, уперлась локтями в продавленный матрас и заставила себя приподняться. Руки заходили мелкой дрожью, комната поплыла, перед глазами вспухли черные пятна, к горлу подкатила тошнота. Но обратно она не легла.
Медленно, почти с ненавистью к собственной слабости, Валерия спустила босые иссохшие ноги на холодный пол. Колени сразу подломились, тело рухнуло на ковер, зацепив тумбочку. Пузырьки с лекарствами покатились по доскам, звякнули, один ударился о ножку кровати.
Снизу никто не прибежал. Там ревел телевизор, кто-то громко смеялся, звенели рюмки.
Звать на помощь Валерия не стала. Пальцы сами вцепились в край кровати. Она подтянулась, опираясь почти одними руками, снова поднялась на колени. Каждое движение отдавалось жжением в мышцах, грудь раздирал хрип, но она упрямо поползла вперед — медленно, по сантиметру, к окну. За стеклом шумел мокрый холодный лес, чернели голые ветви, лежала ее земля — та самая, на которой она выросла, которую двадцать лет копала, полола, засаживала. И казалось, эта земля зовет ее назад, к жизни.
На другой день, когда Виктор с новой пассией укатили в райцентр за покупками, в дом зашла Галина — двоюродная сестра Валерии из соседнего села, широкоплечая, простая женщина с натруженными ладонями и голосом, от которого дребезжали стекла. Она увидела рассыпанные по полу склянки, увидела лицо сестры — заплаканное, измученное, но уже какое-то другое, собранное, — и всплеснула руками.
— Валерия! Господи милостивый, да что этот изверг вытворяет? По всему селу уже шепчутся: Виктор приволок в дом девку и тебя, живую, со счетов списал!
— Тише, Галина, — перебила ее Валерия негромко, но так твердо, что сестра сразу замолчала. Валерия сидела на кровати прямо, словно держала на плечах невидимую тяжесть. — Помоги мне дойти до бани. Натопи как следует, чтобы кости прогреть. И принеси из своего погреба барсучьего жира, березового дегтя и настойки сабельника — той самой, которой нас бабушка учила. Хватит с меня аптечной отравы. Я буду жить.
С этого дня началось не лечение — война.
Каждые сутки превращались для Валерии в молчаливую, страшную схватку с болью. Пока Виктор наслаждался новой жизнью, возил молодую любовницу на внедорожнике и бахвалился перед знакомыми своей «второй молодостью», Валерия заново училась владеть собственным телом. Галина приходила тайком: растирала ей суставы жгучими травяными мазями, парила в бане березовыми вениками до изнеможения, поила козьим молоком с медом и крепким свежим бульоном.
Когда Наталья поднималась наверх с тарелкой остывшей жидкой похлебки, нарочно громко стучала каблуками и вздыхала: «Ой, грех-то какой, за лежачей ходить», Валерия молча брала ложку. Она ела через отвращение, через слабость и тошноту, заставляя себя проглатывать каждую ложку.