— Хозяин, сказала? — Валерия коротко, почти устало усмехнулась и вынула из внутреннего кармана платья плотный конверт из серой крафтовой бумаги. — Тогда слушай внимательно, красавица. Дом этот, участок, на котором он стоит, и большая доля лесопилки числятся не за Виктором. Всё было оформлено на моего отца, царство ему небесное, а после его смерти перешло ко мне по дарственной. Лично ко мне. Виктор здесь — только зарегистрированный жилец и человек, которому я когда-то по глупости дала право подписи. Доверенность, к слову, с сегодняшнего утра недействительна. Галина привезла мне нотариуса из райцентра, пока вы по бутикам разъезжали.
Виктор словно осел всем телом. Он тяжело плюхнулся на стул, вцепился пальцами в виски и выдавил:
— Валерия… нет… ты не могла… ты всё придумала…
— Могла, Виктор. И сделала, — спокойно ответила она. — Ты двадцать лет считал меня безмолвной дурой. Решил: раз женщина молчит и терпит, значит, головы на плечах у нее нет. А я тебя жалела. Берегла, как малого ребенка. Твою мужскую спесь подпирала, чтобы ты перед людьми хозяином выглядел, орлом ходил. А ты кем оказался? Червяком. Живую жену уже мысленно похоронил ради молодого тела и пустых обещаний.
Она небрежно кинула конверт на стол. Бумага глухо шлепнулась прямо перед побелевшим Виктором.
— Завтра к девяти утра чтобы тебя в этом доме не было. Заберешь свои вещи — и уходи. Чемоданы Наталье оставь, ей на вокзале пригодятся больше. Машину не трогай: она записана на предприятие. Пойдешь пешком, как пришел ко мне двадцать лет назад из своей общаги — с пустыми руками и с чужими надеждами в глазах. Ты меня понял?
— Валерия… прости… помутило меня… бес попутал, — прохрипел Виктор и попытался сползти со стула, будто собирался стать перед ней на колени. Рука его потянулась к подолу ее платья. — Я без тебя пропаду! Всё развалится! Лесопилку отберут за долги, я кредитов набрал, я же не вытяну…
Валерия отступила прежде, чем он успел коснуться ткани. На лице ее не дрогнул ни один мускул.
— Пропадешь — значит, такова твоя доля. Слабые гибнут, сильные выживают, разве не ты час назад кричал это на весь дом? Вот теперь и живи по собственному закону. А мой дом больше не пачкай своим присутствием. Вон. Оба.
Наталья утра ждать не стала. Она метнулась в прихожую, сорвала с вешалки норковую шубу, даже не вспомнила о брошенных чемоданах и вылетела в метель, не оглянувшись на человека, который еще недавно казался ей надежной добычей. Виктор же так и остался на кухне. До самого рассвета он сидел на холодном полу, обхватив голову руками, и смотрел перед собой невидящими глазами.
Когда пришла ранняя весна и над рекой зазвенела первая прозрачная капель, а мартовское солнце легло теплым блеском на крыши, Валерия вышла на высокое крыльцо своего дома.
На ней было синее теплое пальто, перехваченное широким ремнем. Лицо ее посвежело, щеки тронул здоровый румянец, плечи расправились, а голову она держала прямо и гордо. Боль больше не скручивала тело. За рекой лес сбрасывал с ветвей остатки снега, в воздухе пахло мокрой землей, талой водой, корой и той упрямой молодой жизнью, которую невозможно остановить.
У калитки стоял Виктор. За три месяца скитаний по съемным комнатам в райцентре он словно сразу состарился на десяток лет. Сгорбленный, в поношенной куртке, с провалившимися плечами и потухшими глазами побитого пса. Он приехал первым утренним автобусом — просить прощения, умолять, чтобы его взяли хотя бы сторожем на пилораму.
Валерия спустилась на две ступеньки. В руке у нее тяжело звякнула связка ключей от новых замков.
— Не мерзни на ветру, Виктор, — произнесла она ровно, без злости и без торжества. — И слов не трать. То, что умерло, обратно не пришьешь. Я тогда, на кровати, и правда умирала. Только ты так и не понял: умирало не мое тело. Умирала моя слепая женская вера в тебя. Тело я подняла — травы помогли, земля помогла, люди добрые рядом оказались. А вот веру уже не воскресить. Иди с Богом.
Она развернулась и легко, почти по-молодому, поднялась по деревянным ступеням обратно в дом, залитый утренним светом. За ее спиной четко щелкнул крепкий замок, навсегда отрезая прошлое.
Виктор еще немного постоял у калитки, глядя на чисто вымытые окна. Потом тяжело вздохнул, поднял свои сумки и медленно побрел по размокшей весенней дороге к автобусной остановке.