И всякий раз, поднеся ложку ко рту, Валерия поднимала глаза на Наталью — смотрела прямо, тяжело, не мигая. В этом взгляде было столько молчаливого презрения, что молодая любовница начинала дергаться, суетливо поправляла волосы или платье и поспешно выскакивала из комнаты, будто там вдруг становилось нечем дышать.
К первому снегу Валерия уже поднималась с постели без посторонней помощи и медленно, но сама доходила до окна. Тело, иссушенное долгими неделями неподвижности, будто вспоминало прежнюю силу: мышцы крепли, в руках появлялась уверенность, шаги становились тверже. Лицо перестало казаться восковым, на впалых щеках проступил едва заметный румянец, а серые глаза приобрели такую остроту, что от них хотелось отвести взгляд. Виктор же ничего вокруг не видел. Он почти каждый вечер напивался, одурев от собственной безнаказанности, от дешевой ласки и власти в доме. Бумаги по лесопилкам подписывал, не читая, деньги разбрасывал щедро и глупо, словно чужие.
Все закончилось в последних числах декабря, как раз накануне дня святого Николая.
В тот вечер в доме стоял шум и угар. Виктор привез из райцентра приятелей-собутыльников — отмечать новую норковую шубу, купленную для Натальи. На кухне грохотала музыка, тарелки были завалены закусками, бутылки теснились одна к другой. Наталья, облаченная в узкое изумрудное платье с низким вырезом, вертелась перед зеркалом, демонстративно покачивая золотыми серьгами, оплаченными с общего семейного счета.
— За мою хозяйку! — ревел пьяный Виктор, высоко вскинув хрустальную стопку. — Женщина должна быть жаром, огнем! А старым тряпкам место на чердаке. Волчий закон: кто слабый — пропал, кто сильный — тот и живет!
Мужики загоготали, кто-то забарабанил вилкой по тарелке, кто-то одобрительно присвистнул.
И именно в этот миг дверь из коридора раскрылась — тихо, почти бесшумно, без единого скрипа.
Смех оборвался разом, будто его отсекли острым ножом. Один из гостей подавился водкой, закашлялся и уткнулся кулаком в рот.
На пороге стояла Валерия.
Она стояла сама — прямая, высокая, собранная. На ней было ее лучшее темно-синее шерстяное платье, волосы гладко убраны назад и закручены в тяжелый узел на затылке, плечи укрывал мягкий пуховый платок. Лицо оставалось бледным, но в нем не было ни беспомощности, ни страха. Только спокойствие. Холодное, властное, несокрушимое. Серые глаза обвели сидящих за столом, и в этом взгляде было столько ледяного достоинства, что захмелевшие гости один за другим неловко поднялись, опуская глаза в пол.
Стопка выскользнула из ослабевших пальцев Виктора, ударилась о кафель и разлетелась звонкими осколками. Он побелел так, будто из него разом выкачали всю кровь. Сытые щеки обвисли, нижняя челюсть дернулась.
— Ва… Валерия?.. Ты… как же… ты…
Наталья пронзительно вскрикнула и вжалась спиной в буфет, словно увидела не живую женщину, а покойницу, поднявшуюся из могилы.
Валерия неторопливо переступила порог кухни. Шла она ровно, уверенно, без прежней дрожи в коленях. Подойдя к столу, она положила кончики пальцев на блестящую полированную поверхность и заговорила негромко. Но каждое слово прозвучало в тишине отчетливо, как удар по стеклу:
— Что, Виктор, не ожидал меня на собственные поминки? Решил, что меня уже можно отпевать, пока вы тут чужое добро делите?
— Валерочка… да ты что такое говоришь… мы же… я ведь для тебя… — забормотал муж, судорожно хватаясь за первые попавшиеся слова и одновременно вытирая салфеткой водочные брызги с брюк. — Мы за твое здоровье пили! Наталья, скажи ей!
— Молчи, ирод, — перебила его Валерия.
Она не повысила голоса, но в этих двух словах была такая тяжесть, что Виктор моментально осекся и втянул голову в плечи.
— Гости дорогие, — продолжила она, переводя взгляд на притихших мужчин, — праздник окончен. Расходитесь по домам. А с вами, голубки, я поговорю отдельно.
Мужиков будто сдуло сквозняком. Уже через минуту в сенях хлопнула входная дверь, во дворе заурчал мотор, и дом накрыла страшная, звенящая пустота.
Наталья первой попыталась опомниться. Она рывком выпрямилась, снова натянула на лицо дерзость и вскинула подбородок:
— Вы мне не хозяйка! Виктор сам привел меня сюда! Он тут хозяин, он меня любит, а вы… вы просто обуза!
Валерия медленно повернула к ней голову. В ее глазах не было ярости — только такая глубокая, брезгливая, вековая женская жалость, что Наталью мгновенно обдало холодом.