— Тебе уже двадцать четыре, Полин, куда тебе ещё взрослеть, — всхлипнула Галина Павловна из расчётного отдела и торопливо стала искать в сумочке носовой платок.
Елена сидела, слушала их и из последних сил держалась, чтобы не расплакаться прямо в переговорной. Ей всегда казалось: всё, что она делает, — обычные вещи. Чистый дом? Так и должно быть. Юлия выросла порядочной и отзывчивой? Значит, просто повезло. А оказалось, люди помнят даже какую-то давнюю платёжку, тот поздний вечер и её молчаливую помощь, о которой сама Елена уже почти не вспоминала.
— Это дороже любой премии, — тихо сказала она директору, когда собралась уходить.
— А от премии всё равно не отказывайтесь, — усмехнулся Денис Юрьевич и подмигнул. — В понедельник подходите после обеда. Вы её честно заслужили.
Домой Елена возвращалась с охапкой хризантем и почётной грамотой на коленях. Даже длинная пробка на мосту не смогла испортить ей настроение. Впереди была суббота, её юбилей, родные люди за столом и утка, которая как раз должна была пропитаться маринадом.
В квартире с порога ударил запах чеснока, смешанный с резкими чужими духами. Из комнаты гремел футбольный матч. Андрей с Вадимом расположились на диване, а на журнальном столике стояла тарелка с остатками чего-то до боли знакомого.
— О, наша именинница вернулась! — Вадим приветственно поднял вилку. — Елен, буженина у тебя просто бомба. Я бы, конечно, чесночка ещё добавил, но и так — высший класс.
Елена молча положила цветы на тумбу и прошла на кухню.
Тамара Сергеевна и Наталья сидели за столом и пили чай с медовиком. Торт стоял прямо на праздничном блюде, и посередине в нём зияла аккуратная выемка. Его не нарезали ножом — его ели ложками, будто так и было задумано.
— Еленочка, присоединяйся, — радостно махнула рукой Наталья. — Медовик у тебя замечательный получился, мы не удержались.
Елена открыла холодильник. Записка под магнитом из Бердянска всё ещё висела на своём месте, только полка за ней была почти пустой. Остались лишь упаковка от сёмги и баночка из-под икры, в которой сиротливо торчала чайная ложка. Целыми стояли только кастрюля с надписью «ГОСТЯМ» и трёхлитровая банка кабачковой икры.
— А суп? — Елена медленно повернулась к ним. — Я же оставила вам суп.
— Лен, ну ты сама подумай, кто угощает гостей супом? — снисходительно улыбнулась Наталья. — Суп мы и у себя дома каждый день едим.
— Там была записка.
— Мы решили, что это ты на юбилей наварила, — спокойно пояснила Тамара Сергеевна. — Не будем же мы брать то, что для посторонних приготовлено. А если написано «не трогать», значит, это для своих. А мы кто? Свои.
— И вообще икру долго хранить нельзя, — добавила Наталья. — Открытую банку за сутки надо съесть, иначе испортится.
— Она была закрыта.
— Так мы её открыли, — невозмутимо пожала плечами золовка.
— Утку мы не трогали! — крикнул из комнаты Вадим, у которого на любую еду был слух почти звериный. — Она же сырая. Мы не настолько дикие.
Елена ушла в ванную, просто чтобы хотя бы минуту не видеть никого. Но и там её ждало продолжение. Корзина для белья исчезла под чужими вещами: тельняшками Вадима, его носками с надписью «Не будить», кофтами Натальи, байковым халатом Тамары Сергеевны и клетчатым покрывалом, на котором кто-то явно ехал всю дорогу на заднем сиденье. Стиральная машина пискнула и замигала, сообщая, что закончила цикл. А сушилка стояла пустая, будто ждала новых жертв.
Елена вытащила из мокрой кучи что-то нежно-розовое, шёлковое, с перламутровыми пуговицами. Рядом лежала красная кофта Натальи, заметно потерявшая цвет: она щедро поделилась им со всем, что оказалось внутри барабана.
— Это я стирку запустила, — с гордостью объявила Тамара Сергеевна, появившись в дверях. — У тебя там столько кнопок, но я разобралась. Поставила «хлопок, шестьдесят градусов», чтобы уж наверняка отстиралось. И твою кофточку заодно кинула, она какая-то помятая висела.
— Это была новая блузка, Тамара Сергеевна. Я собиралась завтра её надеть.
— Ну и что? Розовый тебе даже больше к лицу. Не обижайся, но белый в твоём возрасте только подчёркивает усталость.
Андрея Елена нашла в спальне, когда в матче как раз начался перерыв.
— Они съели всё, что я готовила на завтра, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Буженину, рыбу, икру, сыр, половину торта. Суп оставили. Свои вещи сложили в нашу корзину, а твоя мама постирала мою новую блузку вместе с красной кофтой Натальи на шестидесяти градусах. Теперь блузка розовая.
— Ну съели — значит, съели, — Андрей махнул рукой и покосился на дверь. — Докупим. А блузка розовая, ну и что? Носить-то можно. Лен, не накручивай себя. Они завтра уже уедут.
— Послезавтра.
— Да какая разница, считай, завтра. Отпразднуем юбилей — и по домам. Не порть себе настроение из-за мелочей.
Он снова ушёл смотреть второй тайм.
Елена немного посидела на краю кровати, потом взяла телефон и набрала дочь.
— Мам, почему ты шепчешь? — сразу насторожилась Юлия.
— Потому что у нас тут подпольная операция. Сможете завтра с Никитой заехать к восьми? Нужно в «Сильпо». Бабушка с тётей Натальей съели твой юбилей.
— Мой?
— Мой, конечно. Видишь, я уже путаюсь.
Утром в «Сильпо» Юлия катила тележку по рыбному отделу и возмущалась так громко, что на них оборачивались другие покупатели.
— Они что, правда икру ложкой прямо из банки ели? Там же гривен на шестьсот минимум!
— На семьсот двадцать. По скидке была.
— А папа что сказал?
— Что они завтра уже уезжают.
Юлия ничего не ответила, только молча положила в тележку две новые баночки икры, хотя Елена уже решила, что в этот раз обойдётся без неё. На кассе вышло четыре тысячи пятьсот сорок гривен. Дочь приложила свою карту быстрее, чем мать успела расстегнуть сумку.
— Это мой второй подарок. И не начинай спорить.
Заново запекать буженину времени уже не было, поэтому взяли готовую в отделе кулинарии. Медовик с выеденной серединой Елена решила оставить домашним к чаю, а Никита отдельно заехал в кондитерскую и привёз «Наполеон» с надписью: «Маме 50».
Дома Тамара Сергеевна заняла наблюдательный пост на стуле возле плиты.
— Елена, картошку так крупно не режут. Елена, утку лучше было бы в рукав положить. Елена, в наше время к юбилеям за неделю начинали готовиться, а не носились по магазинам в последний день.
— В ваше время, бабуль, чужие юбилеи заранее не съедали, — не выдержала Юлия.
Елена слегка сжала её плечо.
— Не надо, Юль. Сегодня мой день. Я никому не позволю его испортить.
Наталья всё утро утюжила свою полинявшую кофту и два раза интересовалась, нельзя ли чем-нибудь перекусить, «а то с вашим праздником до вечера можно и не дожить». Вадим тоже вроде бы помогал: лежал на диване с пультом и периодически заходил на кухню «попробовать». Пробовал он так усердно, что нарезку пришлось спрятать в духовку.
К шести вечера стол был полностью накрыт. Елена достала тёмно-синее платье, которое два года берегла для особого случая, и наконец надела его. Розовую блузку она повесила обратно в шкаф: выбросить было жалко, а надеть — смешно.
За любым застольем в этой квартире у Елены всегда было одно и то же место — сбоку, ближе к двери. Оттуда удобно вскакивать за горячим, за хлебом, за дополнительной вилкой или за солью, которую непременно кто-нибудь просил. Во главе стола обычно устраивался Андрей, а когда приезжала его мать, это место автоматически переходило Тамаре Сергеевне.
Юлия оглядела накрытый стол, потом внимательно посмотрела на мать и вдруг решительно шагнула к ней.