— Мам, давай сюда, в середину, — твёрдо распорядилась Юлия.
— Да мне и с краешку хорошо, я привыкла…
— Нет, сегодня не считается. Хоть в свой юбилей сядь по-человечески. Горячее я сама вынесу.
Тамара Сергеевна молча оценила новую рассадку, недовольно сжала губы и устроилась на противоположном конце стола. Получилось так, что теперь они с Еленой глядели друг на друга поверх салатниц и тарелок, словно две стороны на важных переговорах.
Начала Юлия.
— Мама у нас такая, что у неё всё всегда выходит, — произнесла она и вдруг запнулась. Потом вдохнула и продолжила уже иначе: — Я только после своей свадьбы поняла, сколько всего она на себе держала, чтобы дома было спокойно, тепло и нормально. А мы считали, что оно само собой. Мам, я теперь это вижу. Правда вижу.
Следом поднялась Марина.
— Елена — это тот самый человек, которому можно набрать в три ночи, сказать: «У меня беда», — и она не станет расспрашивать, а просто спросит, куда ехать.
— Могу подтвердить, — отозвался Роман, кивая. — Звонила. Адрес спросила. Приехала. Причём в домашних тапочках.
За столом рассмеялись. Елена тоже засмеялась — легко, неожиданно для самой себя. Наверное, так спокойно и радостно ей не было уже много лет.
Андрей поднялся, неловко кашлянул в кулак.
— Лен, ну… с юбилеем тебя. Здоровья, счастья. Всего, как говорится, самого.
Он быстро сел обратно. Елена посмотрела на него и улыбнулась. Красиво говорить Андрей не умел никогда, и она давно перестала ждать от него речей. Зато он не притворяется, думала она все эти годы, зато спокойный, без выкрутасов. Двадцать восемь лет ей этого объяснения хватало.
— А теперь и я скажу, — подала голос Тамара Сергеевна. Вставать она не стала, только выпрямилась на стуле и устроилась удобнее. — Я здесь самая старшая, так что имею право говорить прямо. Праздничные речи пусть молодые произносят. А я не со зла, я по-матерински.
За столом сразу стало тише. Елена внутренне собралась. Пусть суховато, пусть с её вечной учительской интонацией, но всё-таки юбилей. Даже Тамара Сергеевна в такой день, наверное, сумеет сказать что-нибудь доброе.
— Елена у нас, конечно, женщина хваткая, — начала свекровь ровным голосом, каким, должно быть, когда-то подводила итоги четверти на педсовете. — На работе ценят, главбух всё-таки, начальство благодарит, премии выписывает. Только семья, Леночка, — это не бухгалтерия. Андрей рядом с тобой двадцать восемь лет будто посторонний жилец. Обои за сорок две тысячи гривен — ты с ним советовалась? Поездку в Бердянск — обсуждала? Мужик рядом с такой женой постепенно мельчает. Я своего покойного сорок лет берегла, царство ему небесное.
Она сделала глоток морса и выдержала паузу, словно давала слушателям время записать главное.
— Второго ребёнка ты Андрею так и не подарила. То работа, то ипотека, то некогда. А он, между прочим, сына хотел. Я ведь не упрекаю, просто к тому говорю, что к пятидесяти годам пора бы уже оглянуться и понять, что было не так. Я тебя, Елена, не выбирала. Но приняла. И молчала двадцать восемь лет. А сегодня праздник, юбилей, вот и скажу.
В комнате где-то фоном бормотал телевизор — его с самого начала никто не удосужился выключить. Роман положил вилку на тарелку, и металл звякнул так громко, что он смущённо поморщился. Вадим закашлялся в салфетку. Наталья принялась разглаживать на скатерти несуществующую складку. Никита уставился в потухший экран телефона.
— И ещё одно, — Тамара Сергеевна слегка улыбнулась. — Ты вчера так посмотрела на пустой холодильник, что мне за тебя неловко стало. В нашей семье родне куском хлеба никогда не попрекали. Ну а мясо ты, конечно, пересушиваешь постоянно, но это уже мелочь. Будь здорова, Еленочка. Желаю тебе в пятьдесят лет наконец-то стать женой, а не начальником в юбке.
Юлия резко дёрнулась и уже начала:
— Бабушка…
Но Никита осторожно накрыл её руку своей ладонью, останавливая. Марина смотрела на Елену с таким болезненным сочувствием, что от этого становилось только унизительнее. Будто не Тамара Сергеевна сказала гадость при всех, а саму Елену застали за чем-то постыдным.
Елена же смотрела только на Андрея.
Она не ждала от него героизма. Не ждала удара кулаком по столу, громкого «мама, прекрати» или демонстративного выхода из комнаты. Ей нужно было совсем чуть-чуть. Чтобы он поднял голову и произнёс: «Мам, достаточно». Одной этой фразы ей, наверное, хватило бы ещё на следующие двадцать восемь лет.
Андрей разглядывал свою тарелку. Потом взял ломтик хлеба, разломил его пополам, медленно прожевал кусочек и сказал как бы в пространство:
— Лен, а горячее уже не пора подавать? Утка не пересохнет?
Кто-то коротко, нервно хихикнул — кажется, Наталья. Елена отодвинула стул и поднялась.
— Благодарю вас, Тамара Сергеевна, — сказала она тем самым ровным голосом, которым разговаривала с налоговыми инспекторами. — За откровенность. Сейчас принесу утку.
И прошла на кухню мимо того самого стула у двери, на котором просидела все прошлые годы.
Утка получилась безупречной: золотистая, с хрустящей корочкой, яблоки внутри пустили ароматный сок. Елена поставила противень на плиту и вдруг тихо рассмеялась. «Мясо ты постоянно пересушиваешь». Да хоть бы один раз за двадцать восемь лет действительно пересушила — просто для разнообразия.
На свекровь злости почти не было. Тамара Сергеевна всего лишь сказала вслух то, что годами давала понять намёками, взглядами и колкими замечаниями. Просто теперь — громко и при свидетелях. Елена ждала за столом не её слов. Она ждала Андрея. И, как вдруг стало ясно, ждала его все эти двадцать восемь лет.
Дверь негромко скрипнула, и на кухню юркнула Марина.
— Лен, ты как? Хочешь, я ей сейчас пару фраз скажу? Обещаю, без скандала. Я умею культурно.
— Не надо. Её всё равно не переспоришь, она двадцать лет завучем отработала. Лучше хлеб возьми, Вадим, кажется, весь доел.
— А Андрей твой… — начала Марина, но тут же осеклась.
— Вот именно, — спокойно сказала Елена. — Андрей мой.
Утку встретили за столом слишком оживлённо и старательно. Все наперебой хвалили, протягивали тарелки, просили передать соус. Роман громко заявил, что такой сочной утки не пробовал со времён молодости своей тёщи, и попросил добавки. Потом попросил ещё раз.
— Очень сочная, — выразительно повторила Марина, глядя в другой конец стола. — Просто во рту тает.
Тамара Сергеевна ела молча, но с явным удовольствием. И второй кусок взяла без колебаний.
Позже Никита вывел на экран телевизора фотографии, которые они с Юлией собирали почти месяц. Вот Елена в детском саду — с огромным бантом и серьёзным лицом. Вот она студентка, тоненькая, смешливая. Потом свадебное платье, букет, растерянная улыбка. Дальше пошли семейные праздники, дни рождения, Новый год, поездки. И тут Елена вдруг заметила странную вещь: почти на каждом снимке она находилась сбоку, ближе к выходу, вполоборота, будто готовая вскочить в любую секунду. А на нескольких кадрах её не было вовсе — только рука в кадре, подающая кому-то тарелку.
— Мам, а ты тут где? — удивилась Юлия, показывая новогоднее фото.
— Наверное, ушла за горячим, — ответила Елена.
Все засмеялись. Все, кроме неё.
К одиннадцати гости начали расходиться. Марина в прихожей обнимала её дольше обычного. Юлия, уже надевая куртку, тихо прошептала:
— Мам, позвони мне завтра. Обязательно.
Тамара Сергеевна, Наталья и Вадим разошлись по комнатам, и квартира наконец затихла.
Елена вымыла последнюю тарелку, вытерла руки и опустилась на стул у кухонного стола. Через несколько минут вошёл Андрей — в растянутой майке и спортивных штанах. Налил себе воды, сделал несколько глотков.
— В общем, нормально посидели, — сказал он. — Утка, между прочим, правда отличная. Только на маму не злись.