— Она ведь из тех людей, кто говорит прямо, — продолжил Андрей. — Что на уме, то и на языке. Зато не шепчется потом за спинами.
— На твою маму я не сержусь.
— Ну и слава богу, — он заметно оживился и уже собрался выйти из кухни.
— Я сержусь на тебя, Андрей. Хотя нет, это не совсем злость. Обида обычно к утру притупляется. А тут другое. Присядь, пожалуйста.
Он опустился на стул так осторожно, будто его вызвали к директору.
— Твоя мать сегодня при всех разложила мою жизнь по пунктам, словно проверяла тетрадь с ошибками, — Елена говорила негромко: за стеной спали гости. — Что я тебя замучила, что второго ребёнка не родила, что родню попрекаю каждым куском. Всё это — при Юлии, при Марине, при Романе, которого я знаю уже двадцать лет. Ладно, она такая. Но ты сидел рядом и спокойно жевал хлеб.
Андрей нахмурился, будто не понял вопроса.
— А что мне надо было сделать? Устроить сцену? Осадить мать при всех? Ей семьдесят шесть, Лена.
— Мне не нужна была сцена. Достаточно было одной фразы, чтобы всем стало ясно: ты рядом со мной. Знаешь, сколько слов для этого требовалось? Два. «Мама, хватит». Я даже посчитала, пока вынимала утку из духовки. Привычка у меня такая — считать, когда молчу. А ты произнёс целых восемь слов: «Лен, а горячее уже пора? Утка не пересохнет?» На это сил у тебя нашлось.
— Я не думал, что ты так это воспримешь.
— Вот именно. Ты не думал. Помнишь нашу свадьбу? Твоя мама сказала моей: «Берём, что дают, выбирать уже поздно». Ты тогда рассмеялся, будто это удачная шутка. Родилась Юлия — она заявила, что ребёнок «не в нашу породу». Ты снова промолчал. Когда хоронили мою маму, на поминках твоя мать обсуждала пыль на шкафах. И опять ты не сказал ни слова, Андрей.
Он крутил в пальцах пустой стакан и смотрел в стол.
— Я столько лет объясняла себе, что ты просто мягкий. Что у тебя характер такой: не любишь ссор, стесняешься, уходишь от конфликта. А сегодня сидела за этим столом, слушала её и вдруг поняла: тебе так удобнее. Возле меня всегда можно было молчать. Я сама разберусь, сама вынесу, сама проглочу, сама подам утку. Зачем тебе напрягаться?
— И что теперь? — спросил он глухо. — Ты из-за одного вечера разводиться собралась?
— Разводиться я не собираюсь, — Елена сама удивилась, насколько ровно прозвучал её голос. — И дело не в сегодняшнем вечере. Ему двадцать восемь лет. Просто я больше не хочу жить так, как раньше. Твоя мама сказала, что в пятьдесят пора оглянуться. И знаешь, она права. Я оглянулась. Видел фотографии? Я почти везде сбоку, у двери, а на половине снимков меня вообще нет — только рука с тарелкой.
— Лен, ну перестань, — Андрей провёл ладонями по лицу. — Завтра они уедут, и всё закончится.
— Вот теперь действительно завтра, — тихо согласилась Елена. — Они уедут. А ты останешься. Поэтому я говорю сейчас с тобой, а не с ними.
Спать она ушла первой. Андрей ещё долго сидел на кухне. Из спальни было слышно, как он несколько раз открывал холодильник, стоял перед ним и закрывал дверцу, так ничего и не взяв.
Когда в квартире останавливались родственники, Елена обычно поднималась в семь утра и варила на всех кашу. В это воскресенье она тоже проснулась ровно в семь, посмотрела на потолок и осталась лежать. Потом спокойно пролистала новости, не торопясь умылась и только после этого вышла в коридор.
Там её почти сразу перехватила Наталья.
— Лен, ты на маму не держи зла, — зашептала золовка, тревожно покосившись в сторону кухни. — Она и мне на пятидесятилетие такое выдала, да ещё при всей родне Вадима. Сказала, что я ленивая и мужа совсем запустила.
— А Вадим?
— А что Вадим? Молчал, — Наталья устало махнула рукой. — Ничего, я привыкла. Все привыкают.
Елена посмотрела на её кофту, которая после стирки стала мутно-розовой, почти такого же цвета, как вчерашняя блузка. Нет, привыкать она больше ни к чему не собиралась.
На кухне уже сидели все. Гости молча поглядывали на пустую плиту, словно ожидали, что завтрак сам материализуется из воздуха. Елена сварила себе кофе, сделала бутерброд и устроилась в углу на мягком диванчике — там, где всегда сидел Андрей.
— Елена, а завтрак у нас какой будет? — наконец спросила Тамара Сергеевна.
— Андрей сейчас приготовит, — доброжелательно ответила Елена. — Яйца лежат в холодильнике, хлеб в хлебнице, сковородка на своём месте. И суп с фрикадельками, между прочим, тоже стоит. Для гостей.
Андрей взглянул на жену так, будто она внезапно заговорила на китайском. Но спорить не стал. Сначала он долго искал сковородку. Потом — масло. Потом спросил, где соль, хотя баночка с солью двадцать восемь лет стояла на одной и той же полке. Омлет у него получился снизу подгоревшим, а сверху водянистым.
— Ничего страшного, — спокойно сказала Елена. — У нас же, говорят, в семье мясо всегда пересушивают. Зато теперь разнообразие.
Вадим хрюкнул в кулак и тут же сделал вид, что подавился.
— Леночка, — Наталья заглянула в кухню уже после завтрака, — а ты наши вещи с сушилки погладишь? Нам же скоро выезжать.
— Нет, — Елена улыбнулась. — Утюг в коридоре, в шкафу, на верхней полке. Гладильная доска там же.
Тамара Сергеевна медленно положила вилку на тарелку.
— Я смотрю, ты всё-таки обиделась на правду.
— Что вы, Тамара Сергеевна. Вы вчера сказали то, что думаете. Вы старшая, вам, значит, можно. Но мне теперь тоже пятьдесят. Значит, и мне можно говорить вслух то, что я думаю. И поступать соответственно.
Свекровь перевела взгляд на сына. Андрей стоял у плиты со сковородкой в руках и, кажется, только сейчас понял, что находиться между двумя женщинами гораздо сложнее, чем всю жизнь прятаться за спиной одной из них. Он промолчал. Но на мать не посмотрел. Просто отвернулся к раковине и принялся оттирать пригоревшее дно.
Уезжать собирались к одиннадцати. Вадим долго укладывал в багажник сумки с непоглаженными вещами, пытаясь утрамбовать их так, чтобы закрылась крышка. Перед самым выходом Елена вынесла в прихожую контейнер с супом и трёхлитровую банку.
— Это вам в дорогу. Суп я специально для вас варила, будет жаль, если пропадёт. И кабачковую икру заберите. Не будем же мы чужое доедать.
Наталья взяла контейнер с таким выражением лица, будто ей вручили повестку. Тамара Сергеевна прижала банку к груди и уже у двери обернулась.
— Я не в упрёк, Елена, но утка у тебя в этот раз получилась хорошая, — произнесла она тоном человека, который подписывает справку исключительно из необходимости.
— Я знаю. Счастливого пути.
Андрей помог вынести вещи, проводил машину до поворота и вернулся примерно через полчаса. На пороге кухни он остановился.
Елена сидела в углу, на его привычном месте. Свободной оставалась только табуретка у двери — та самая, с которой всегда удобно вскочить и побежать что-нибудь подавать.
Андрей постоял, подумал и сел именно на неё.
Чайник закипел и щёлкнул, отключаясь. Елена не пошевелилась. Андрей посмотрел сначала на неё, потом на чайник, поднялся и достал из шкафа две чашки. В свою по привычке насыпал две ложки сахара. Над второй чашкой он замер, держа ложку в руке.
— Тебе сколько? — спросил он, и по его лицу было видно: он действительно не знает.
— Нисколько, — ответила Елена. — Двадцать восемь лет пью без сахара, Андрей. Запоминай.