— Ты вообще себя слышишь? Какие ещё двенадцать тысяч гривен каждый месяц на ребёнка? — Роман с тяжёлым глухим ударом поставил дорожную сумку на тумбу у входа, и потрёпанный пуфик рядом жалобно скрипнул. — У меня по документам зарплата в строительной фирме всего шесть тысяч четыреста гривен. Вот с этой суммы бухгалтерия и будет перечислять тебе законную четверть.
Марина даже головы не подняла от гладильной доски. Она сосредоточенно разглаживала маленький воротник детской рубашки, чувствуя, как горячий пар от утюга щиплет кожу на пальцах. Странно, но именно эта боль помогала ей не сорваться и удерживать внутри холодное, почти звенящее спокойствие.
— Матвей осенью пойдёт на подготовку к школе, а логопед с ним бесплатно заниматься не будет, — произнесла она ровно, аккуратно ставя утюг на подставку. — Ещё есть бассейн для спины, за него тоже нужно платить каждый месяц. Твоих тысячи шестисот гривен не хватит даже на нормальную еду и обувь, не говоря уже обо всём остальном.
— Ничего страшного, другие дети и без логопедов вырастают, — из коридора раздался резкий, дребезжащий голос свекрови. — При разводе надо скромнее себя вести.
Мать Романа появилась в кухонном проёме со стопкой аккуратно выглаженных мужских свитеров в руках. Лицо у неё горело возмущением, губы превратились в тонкую жёсткую линию. Она быстро прошла к зеркалу, смахнула с полочки связку ключей с крупным кожаным брелоком и торопливо сунула её в самый глубокий карман своего вязаного кардигана.
— И не смей требовать алименты, не позорь семью! — прошипела она, пряча ключи от иномарки сына под полой одежды и сверкая маленькими цепкими глазами. — У нас в роду женщины мужиков по судам не таскали. Детей сами поднимали, на людях не попрошайничали. Стыдно должно быть здоровой взрослой бабе так унижаться.
Марина вынула вилку утюга из розетки и только после этого повернулась к ним. Вся картина выглядела так, будто её заранее тщательно отрепетировали: и срочные сборы сумок, пока шестилетний Матвей находился у соседки с четвёртого этажа, и внезапное появление свекрови именно в тот момент, когда речь зашла о деньгах.
— То есть выполнять обязанности отца перед собственным сыном для вас теперь позор, а распихивать по карманам чужие ключи — это, значит, благородный поступок? — Марина положила ладонь на край гладильной доски и посмотрела прямо на мать мужа. — Вы отлично помните, на чьи накопления три года назад купили этот серебристый кроссовер. И кто из нас двоих досрочно закрывал автокредит, переводя туда свои квартальные премии.
Роман раздражённо скривился, застёгивая куртку, и демонстративно уставился на настенные часы. Ему явно не хотелось вспоминать последние пять лет семейной бухгалтерии. Его неофициальные заработки с частных ремонтов тихо оседали на неизвестных жене счетах, а продукты, коммунальные платежи, одежда ребёнку и кредиты оплачивались с карты Марины.
— Опять завела свою старую пластинку, — бросил он, перехватывая сумку за длинную ручку. — Машина оформлена на меня, на этом разговор закончен. Мама правильно говорит: нечего рот раскрывать на чужое. Я, между прочим, завтра увольняюсь и устроюсь сторожем на полставки. Будешь потом со своими запросами локти кусать.
— Запомни, дорогая, ничего ты у нас не вырвешь, — подхватила свекровь, встав рядом с сыном так, словно прикрывала его от нападения. — Машину мы сейчас отгоним ко мне во двор, в посёлок. Там за высоким забором постоит, никто её не достанет. А Роман переедет ко мне, и кормить дармоедов мы больше не собираемся.
Они ушли почти сразу. Тяжёлая входная дверь хлопнула так, что в прихожей звякнуло зеркало. После них остался только запах дешёвого табака и удушливых цветочных духов свекрови. Марина не бросилась следом, не стала кричать в лестничный пролёт. Она молча сложила гладильную доску, убрала её в кладовку и опустилась на кухонный табурет.
Пальцы у неё немного дрожали. Но не от обиды. Внутри кипела злость — прежде всего на саму себя. На то, что она слишком долго позволяла этим двоим считать её удобной, тихой, безропотной женщиной, которая будет тянуть дом, ребёнка и кредиты, пока её же называют нахлебницей.
Примерно через полчаса соседка привела Матвея. Мальчик крепко сжимал в руках листок, на котором фломастерами был нарисован кривоватый синий грузовик, и с восторгом рассказывал, как они строили гараж из обувных коробок. Марина разогрела ему сырники, выслушала весь рассказ, потом почитала сказку на ночь и дождалась, пока сын уснёт.
Лишь после этого она достала с верхней полки шкафа плотную папку с домашними документами. В ней лежали чеки, кредитный договор на покупку кроссовера, банковские выписки за три года и даже квитанции об оплате каско, где плательщиком значилась её фамилия. Марина работала старшим экономистом в крупной торговой сети и прекрасно понимала, какую силу имеют правильно собранные бумаги. Пугать её уличными угрозами и семейными истериками было поздно.
На следующее утро первой позвонила свекровь. Марина как раз завязывала Матвею шарф перед выходом в садик, когда телефон завибрировал на кухонном столе. Она взглянула на экран, сделала короткий вдох и ответила, уже заранее чувствуя, что этот разговор будет не просьбой, а очередной попыткой надавить. Голос в трубке прозвучал непривычно мягко, и именно эта показная ласковость сразу заставила Марину насторожиться.