— Ничего, сынок, пусть подавятся своими решениями и печатями, — громко, на весь коридор, выпалила она, специально косясь в сторону Марины. — Будем ей по сорок гривен в месяц кидать, пусть радуется. Исполнительные документы можно годами по кругу гонять. У тебя официально за душой — одни старые джинсы, больше ничего.
Марина не ответила. Спорить с ней в тот момент было всё равно что пытаться перекричать сломанный громкоговоритель. Она молча отошла к кулеру, налила воды в пластиковый стаканчик и сделала несколько медленных глотков. Марина прекрасно понимала: жизнь устроена не по злым фантазиям бывшей свекрови и не по её дворовым представлениям о справедливости. Решения суда исполняются не причитаниями, а вполне конкретными процедурами государственной исполнительной службы.
Итог заседания оказался именно таким, каким его и ожидала Марина. Суд удовлетворил её требования полностью: с Романа постановили взыскивать алименты в фиксированной денежной сумме каждый месяц, автомобиль признали общим имуществом супругов, оставили машину за ним, но обязали выплатить Марине компенсацию в размере четырёхсот сорока тысяч гривен. Кроме того, на Романа возложили оплату судебных расходов, включая экспертизу и пошлину.
Три месяца, отведённые на добровольное исполнение решения, прошли впустую. На счёт Марины не поступило ни одной гривны. Ни алиментов, ни компенсации, ни даже видимости попытки что-то выполнить. И тогда сухая формальность судебной бумаги превратилась для Романа в настоящее исполнительное производство.
Серебристый кроссовер, который его мать так старательно держала подальше от чужих глаз за высоким забором своего участка в посёлке, никуда не делся. Просто однажды ранним утром возле их ворот остановился эвакуатор. Вместе с ним приехали двое сотрудников исполнительной службы и понятые — местные дачники, которых быстро нашли по соседству.
Сама Марина при этом не присутствовала. Зато о случившемся ей потом в красках рассказала соседка по лестничной площадке, у которой в том же посёлке жили родственники. По её словам, бывшая свекровь устроила спектакль на всю улицу: бросалась к колёсам служебной машины, махала черенком от лопаты и кричала, что это её личный транспорт, на котором она возит рассаду, картошку и банки для закруток.
Но люди в форме на крики не реагировали. Они действовали спокойно и по порядку: составили акт описи и ареста имущества, зафиксировали состояние автомобиля, погрузили его на платформу эвакуатора и отправили на штрафплощадку. После этого машину должны были выставить на открытые электронные торги, а вырученные деньги направить на погашение долга.
Роман и дальше пытался упрямиться. Он не устраивался официально, продолжал делать ремонты по знакомым и уверял всех вокруг, что «с него взять нечего». Только долг по алиментам от этого не исчезал. Наоборот, сумма увеличивалась месяц за месяцем, сверху набегали штрафы и пеня, а исполнительное производство постепенно затягивало его всё плотнее.
Через полгода после изъятия автомобиля Роману временно запретили выезд за пределы Украины. Затем нашли и заблокировали счета в коммерческих банках, куда заказчики переводили деньги за ремонты квартир. Возможность пользоваться чужими карточками тоже быстро сошла на нет: слишком много платежей начали отслеживать.
Оставшись без нормальной машины, без свободных счетов и без прежней уверенности, что всё можно спрятать за материнским забором, Роман наконец зарегистрировался как ФОП. Ему пришлось легализовать свои доходы и начать перечислять сыну ту сумму, которую назначил суд. Не из внезапно проснувшейся совести, конечно. Просто перспектива уголовной ответственности за злостное уклонение от содержания ребёнка оказалась куда убедительнее любых уговоров.
В конце апреля город понемногу выбирался из серой сырости. Последние грязные остатки снега растаяли у бордюров, тротуары подсохли, а в воздухе уже чувствовалось робкое тепло. Марина возвращалась с Матвеем из детской поликлиники. В руках она несла новенькую медицинскую карту — документ для оформления сына в первый класс.
У перекрёстка возле городского рынка они неожиданно столкнулись с бывшей свекровью. Та шла навстречу, таща за собой тяжёлую хозяйственную сумку на скрипучих колёсиках. Сверху из неё выглядывали сетки с дешёвой картошкой и луком. Женщина заметно сдала: лицо осунулось, плечи стали уже, взгляд — жёстче. Вместо прежнего яркого кардигана на ней была старая выцветшая стёганая куртка.
Увидев внука, она на мгновение остановилась. Её глаза скользнули по чистой ветровке Матвея, по новым кроссовкам на липучках, по аккуратному маленькому рюкзаку за его спиной. Но ни тепла, ни смущения, ни сожаления в этом взгляде не появилось. Только та же застарелая, въевшаяся в лицо обида на всех и сразу.
— Ну что, своего добилась? — хрипло произнесла она, даже не поздоровавшись с мальчиком. — Обобрала мужика до последней нитки? Роман теперь на старой развалюхе моего брата по заказам мотается, с утра до ночи спину ломает. А ты, значит, королевой ходишь за его счёт.
Матвей с любопытством посмотрел на громыхающую сумку, но ничего не сказал. Марина лишь крепче сжала его тёплую маленькую ладонь и спокойно встретила взгляд бывшей родственницы. Останавливаться она не стала.
— Мой сын одет, обут и посещает все занятия, которые ему нужны, на деньги, положенные ему по закону, — ровно сказала она. — А ключи от той иномарки можете оставить себе на память. О вашей жадности. Если они ещё не протёрли вам карман.
Загорелся зелёный сигнал светофора, и Марина перевела Матвея через дорогу. Позади осталась женщина у края тротуара, рядом с дребезжащей тележкой и собственными невысказанными проклятиями.
Матвей уже весело рассказывал про пенал с роботами, который он хотел выбрать к школе. Весеннее солнце мягко грело плечи. Марина слушала сына и впервые за долгое время чувствовала не тревогу, а спокойствие. Впереди была жизнь, которую она строила сама: честная, тихая, без чужой лжи, без унизительных подачек и без постоянного страха за завтрашний день.