В среду позвонила Валентина Павловна. Спросила, как у них дела, долго рассказывала про грядки и рассаду, но о случившемся не сказала ни единого слова. Ирина отвечала сдержанно, ровно, без лишних подробностей. Андрей, похоже, для себя эту историю уже счёл законченной.
А вот Ирина — нет.
Она вспоминала об этом всякий раз, когда замечала пустое место на столе Матвея, где раньше лежал тот самый пакет. Вспоминала, когда сын просил у неё простые карандаши из школьного пенала. Вспоминала и в пятницу, когда Татьяна Михайловна написала в родительский чат, что Матвей — один из двух детей в классе, которых она советует отправить на районную олимпиаду в августе.
Ирина написала учительнице отдельно, поблагодарила за доверие. А потом, будто невзначай, добавила, что набор им пришлось отдать. В детали она не углублялась, просто сказала, что так сложились обстоятельства.
Татьяна Михайловна ответила почти сразу: «Поняла. Очень жаль. Матвей так ему радовался».
В этих словах не было упрёка. Совсем. Но Ирине всё равно стало стыдно, будто именно она не сумела защитить то, что было важно её ребёнку.
В субботу к ним приехала Валентина Павловна.
Она появлялась у них почти каждую субботу — этот порядок установился давно, ещё до того, как Ирина стала частью их семьи. Обычно свекровь привозила что-нибудь с огорода, устраивалась на кухне рядом с Андреем, поглядывала, как Матвей делает уроки. Ирина никогда открыто не возражала против этих визитов. Даже когда ей не хотелось никого видеть, она всё равно умела держаться приветливо.
Валентина Павловна вошла, выставила на стол банки с огурцами и привычно потрепала Матвея по макушке.
— Ну что, внук, как ты?
— Нормально, — тихо ответил Матвей.
— Учёба идёт?
— Идёт.
— Вот и молодец. — Она перевела взгляд на Ирину. — Кстати, Степан про Матвея спрашивал. Говорит, летом хочет с ним в один лагерь. Елена узнавала, там вроде ещё места остались.
— Матвей в лагерь не поедет, — спокойно сказала Ирина. — У него в августе олимпиада.
— Так олимпиада же в августе, а лагерь в июле.
— Мы уже всё решили.
Валентина Павловна задержала на ней взгляд чуть дольше, чем обычно. Видимо, уловила в голосе нечто такое, что нельзя было списать на усталость.
— Ты на меня из-за набора сердишься? — спросила она прямо.
— Нет, — Ирина сделала паузу. — Я расстроена. Это разные вещи.
— Ирина, ну честно, я не понимаю, зачем так всё усложнять. Дети есть дети. Степан увидел, ему тоже захотелось. Что мне, по-твоему, надо было сказать?
— Что это подарок Матвея. И что отдавать его нельзя.
— Со стороны легко рассуждать. Видела бы ты, как Степан переживал.
— Я видела, как переживал Матвей.
Валентина Павловна тяжело вздохнула — именно тем вздохом, в котором заранее содержалось: с тобой всё равно бесполезно спорить, ты не поймёшь.
— Андрей, ну скажи ей, — обернулась она к сыну.
Андрей опустил глаза на стол.
— Мам, наверное, всё-таки надо было сначала спросить у Матвея, — произнёс он негромко.
Для Ирины это прозвучало как маленькая победа. Совсем крошечная, почти незаметная. Валентина Павловна поджала губы и ничего не ответила, но всем видом дала понять: сын сейчас её подвёл.
— Хорошо, — наконец сказала она. — Я вас услышала.
К этой теме больше не возвращались. Пили чай, обсуждали погоду, соседей, будущий юбилей мамы Елены. Внешне всё шло как всегда.
Ирина потом убирала чашки со стола и думала, что фраза «я вас услышала» совсем не равна признанию «я была неправа». И завтра, и послезавтра, и через месяц Валентина Павловна, скорее всего, будет уверена: она поступила правильно. Ведь Степан перестал плакать — значит, проблема решена.
Набор так и остался не у Матвея.
Минуло ещё семь дней. Матвей больше не спрашивал о маркерах. Ирина только заметила, что он почти перестал рисовать просто так, для себя, как раньше. Прежде мог вытащить лист бумаги и полчаса выводить на нём самолёты, машины, какие-то хитрые схемы несуществующих механизмов. Теперь такого почти не случалось.
Она купила ему другой набор карандашей — хороший, дорогой, не из самых простых. Молча положила на его стол.
Матвей посмотрел на коробку, сказал:
— Спасибо.
И убрал её в ящик.
Тогда Ирина окончательно поняла: дело уже давно не в карандашах.
В середине июня ей написала Елена. Впервые за несколько месяцев. Они никогда не были особенно близки: пересекались на семейных праздниках, обменивались дежурными поздравлениями на дни рождения, иногда перекидывались парой вежливых фраз. Поэтому Ирина открыла сообщение без особого любопытства.
«Ирина, привет. Мне сказали, что ты расстроилась из-за того набора. Хотела написать: Степан им почти не пользуется. Выяснилось, что рисование ему вообще не очень интересно. Если хочешь, я могу вернуть».
Ирина перечитала сообщение два раза.
Значит, Степан даже не рисует им. Значит, набор просто валяется где-то у него в комнате — может быть, под кроватью, а может, на полке среди других вещей.