А ты после всего этого проходишься по грядкам, будто по пустырю, только потому, что тебе приспичило погонять мяч!
— Мам, ну хватит, пожалуйста, — Юлия метнулась к ней и попыталась осторожно взять за запястье. — Людям неловко. Зачем устраивать такое при всех?
Галина Сергеевна без резкости, но твердо убрала руку.
— Неловко, Юлия, спать стоя. А мне неприятно чувствовать себя служанкой в собственном доме. Мужа ты себе выбрала сама, это твоя жизнь. Но я себе хозяина не выбирала и кланяться ему не нанималась.
Она медленно обвела взглядом притихшую компанию. Гости уже перестали смеяться, кто-то торопливо прятал телефон в карман, кто-то тянулся за пачкой сигарет, стараясь не встречаться с хозяйкой глазами.
— Дорогие гости, — сказала она ровным голосом. — На сегодня веселье закончено. Прошу собрать свои вещи и уйти с моего участка. Сейчас же.
Парень, приехавший на большом внедорожнике, смущенно прочистил горло и шагнул чуть вперед.
— Простите нас, хозяйка. Мы ведь правда не хотели ничего плохого. Руслан сказал, что тут все свои, что можно спокойно посидеть, никому не помешаем…
— Руслан сказал неправду, — сухо ответила Галина Сергеевна. — Собирайтесь.
У зятя лицо пошло пятнами. При друзьях отступить молча он уже не мог: гордость не позволяла. Он зло швырнул мяч на траву и хрипло усмехнулся.
— Да пожалуйста! Очень надо было торчать в вашей глуши! Только комаров кормить. Больше моей ноги здесь не будет, запомните. Сами со своими грядками возитесь! Юлия, вещи бери, уезжаем!
Юлия растерянно переводила взгляд с матери на мужа. В глазах у нее блестели слезы, губы дрожали.
— Мам… ну зачем так? Мы же просто хотели отдохнуть… Чтобы всем было хорошо…
— Всем — это кому, доченька? — Галина Сергеевна посмотрела на нее тихо, без злости, но с такой усталостью, что Юлия опустила глаза. — Тебе? Руслану? Его друзьям? Или мне тоже? Иди. Тебя муж зовет.
На сборы ушло минут двадцать, не больше. Компания суетливо хватала пакеты, сумки, остатки еды, запихивала все в багажники, избегая смотреть на крыльцо, где неподвижно стояла хозяйка дачи. Руслан нарочно хлопал дверцами громче обычного, бурчал что-то себе под нос, дергал ручки, будто машина была виновата во всем случившемся. Попрощаться он, конечно, не подошел.
Юлия выбежала последней. Сумка висела у нее на плече, волосы растрепались, лицо было мокрым от слез. Она остановилась у ступенек, посмотрела на мать виновато и жалко, потом резко обняла ее. Сказать ничего не смогла. Только всхлипнула, отпустила и почти бегом направилась к машине мужа.
Моторы загудели. Сначала один автомобиль выкатился за ворота, за ним второй. Через несколько секунд они скрылись за поворотом, оставив после себя лишь сероватое облако пыли над дорогой и тяжелую тишину во дворе.
Галина Сергеевна осталась одна.
Некоторое время она просто стояла, прислушиваясь к тому, как постепенно успокаивается участок. Потом сошла с крыльца и направилась к беседке. Там все выглядело так, будто по столу прошелся вихрь: тарелки с засохшими пятнами соуса, скомканные салфетки, недопитые бутылки, крошки, огрызки, пластиковые стаканчики.
Она не стала вздыхать и причитать. Молча взяла большой пакет и принялась собирать мусор. Движения были неторопливые, аккуратные, почти механические. Затем отнесла грязную посуду к тазу, налила воды и стала мыть — тщательно, до скрипа, пока тарелки снова не заблестели.
Когда с беседкой было покончено, Галина Сергеевна пошла к пострадавшим грядкам. Клубника была примята сильно, но кое-какие кустики еще можно было выходить: поднять, подсыпать земли, прижать корни, убрать сломанные листья. С помидорами все оказалось печальнее. Два самых мощных куста лежали переломленные у самой земли.
Она осторожно собрала в подол передника зеленые помидоры, сорванные и покатившиеся в междурядье. Выбрасывать их рука не поднималась. Пойдут в банки — с чесноком, укропом и перцем. В ее доме ничего зря не пропадало.
Работала она до сумерек. Поправляла перекошенные колышки, снова подвязывала уцелевшие стебли, разрыхляла сбитую землю, засыпала глубокие следы от чужих подошв. И с каждой горстью почвы, которую она возвращала на место, на душе становилось чуть свободнее.
Будто не только грядки она приводила в порядок. Будто вместе с поломанными ветками, сорняками и грязными следами вычищала из своей жизни давнюю привычку терпеть, молчать и угождать тем, кто принимает заботу как должное.
Когда над садом начали проступать первые звезды, Галина Сергеевна умыла лицо холодной водой из уличного умывальника, поставила чайник и заварила себе свежий травяной чай. Потом вынесла чашку на веранду и села в старое кресло, которое тихонько скрипнуло под ней знакомым, домашним звуком.
Вокруг стояла такая тишина, какой давно не было. Ни грохота музыки, ни чужого смеха, ни ревущих моторов, ни резких голосов. Только листья шептались в темноте, в траве ровно стрекотали насекомые, а где-то далеко одиноко вскрикнула ночная птица.
Она понимала: завтра, скорее всего, позвонит сваха или старшая сестра. Начнут объяснять, что нельзя было выносить сор из избы, что зятя при людях унижать нехорошо, что Руслан «для семьи старается» и вообще мужчинам надо уступать. Она знала и другое: Юлия обидится, замолчит, какое-то время не будет приезжать. А ближе к осени Руслан наверняка сделает вид, будто ничего особенного не случилось, и снова отправит жену за банками с огурцами, помидорами и вареньем.
Только теперь все будет по-другому.
В ее погребе больше не найдется бесплатных запасов для тех, кто не уважает чужие руки и чужой труд. Ее дача — не проходной двор и не место, где можно хозяйничать без спроса. Это ее дом, ее земля, ее тихая пристань. И дверь сюда открыта лишь тем, кто приходит с уважением, а не с требованием.
Галина Сергеевна сделала маленький глоток горячего ароматного чая, откинулась на спинку кресла и впервые за очень долгое время улыбнулась по-настоящему — спокойно, легко, без горечи.
Жизнь, как оказалось, вовсе не заканчивалась.
Она только начиналась.