— Значит, договоримся вот как, — произнёс Анатолий Сергеевич и поднял над застольем широкую ладонь с растопыренными пальцами. — Честно, открыто, чтобы все слышали.
Под навесом сразу стихли разговоры. Человек тридцать сидело вокруг длинного стола. Девятый год я приезжала сюда по воскресеньям и уже знала: если свёкор начинает загибать пальцы, значит, сейчас будет счёт. А когда Анатолий Сергеевич что-то подсчитывал вслух, перебивать его в этой семье было не принято.
— Дом мой, — он согнул большой палец. — Оценщик назвал два миллиона четыреста тысяч гривен. Дом потом перейдёт старшему, Роману, когда я окончательно отойду от дел. Квартира Марины, — загнулся указательный, — стоит миллион шестьсот тысяч. Её сейчас надо отдать младшему, Алексею. У них двое детей, восьмой год по чужим съёмным углам маются. Разница выходит восемьсот тысяч, — он прижал средний палец. — Эти деньги Алексею добавим с гаража, продадим его. Вот и будет по справедливости. В семье иначе нельзя.
Он опустил руку и провёл ребром ладони по клеёнке, будто разглаживал не скатерть, а свежую штукатурку, как, наверное, делал всю жизнь.
Во дворе тянуло дымом от шашлыков и резким запахом раздавленной черемши. Одна из тёток одобрительно пробормотала: «Правильно говорит». Другая добавила: «Анатолий всегда по совести решает». Алексей уставился в свою тарелку, уши у него стали пунцовыми. Его жена Наталья часто-часто кивала, словно боялась остановиться. А Роман, мой муж, сидевший через пару мест от меня, тоже кивнул. Один раз. Не поднимая глаз от компота.
И именно это оказалось самым оглушительным за весь юбилей.
Свою двухкомнатную квартиру я купила в мае две тысячи тринадцатого. Мама тогда уехала к тётке в Одессу, деревенский дом продали за триста шестьдесят тысяч гривен, ещё триста восемьдесят тысяч я сама скопила за одиннадцать лет работы на фабрике. Семьсот сорок тысяч — и двушка на третьем этаже стала моей. Без кредита, без ипотеки, без чьих-то вложений и обещаний помочь. Романа я в те годы даже не знала. Замуж за него вышла только через четыре года, в тридцать девять.
И вот теперь эту самую квартиру делили на пальцах, между тарелкой шашлыка и праздничным тортом.
— Анатолий Сергеевич, — сказала я.
Он меня услышал, но сделал вид, что обращается ко всем сразу:
— Балкон Алексей вместе со мной стеклил, вы же помните? Роман полы там перестилал. Так что, если разобраться, квартира и так наполовину наша семейная. Ребята вкладывались. А Марина с Романом переедут к нам, в дом. Места хватит всем.
— Анатолий Сергеевич, — повторила я уже громче.
Клеёнка под моей ладонью липла от пролитого сока. Я провела большим пальцем по краю стола, проверяя ровность кромки. На фабрике я делаю так всегда, когда не знаю, куда деть руки.
— Что такое, Марин? — свёкор широко улыбнулся. — Сейчас тост скажем, а потом спокойно всё обсудим.
— Обсуждать здесь нечего. Моя квартира не делится.
Тишина стала такой плотной, что было слышно, как в мангале потрескивают угли.
— Вот оно как, — протянул свёкор, и улыбка его стала ещё шире. — Хозяйка объявилась. Роман, ты бы жену свою воспитывал. Мы за именинника уже выпили или нет?
Кто-то первым хихикнул, потом смех покатился по столу. Смеялись не над ним — надо мной. Роман тоже расхохотался, громко, на весь двор, как он вообще привык делать на стройках, где приходится перекрикивать перфоратор. Рюмки поднялись, кто-то выкрикнул: «Семьдесят!» Торт поплыл из рук в руки вдоль стола.
Я допила компот. Он успел нагреться и оказался приторным.
Никто не произнёс: «А ведь она права». Зато я это сказала. При всех тридцати. За девять лет за этим столом слово «нет» прозвучало впервые. И стол его услышал, даже если все сделали вид, будто ничего особенного не произошло.
Обратно мы ехали молча почти всю дорогу. Роман заговорил только у поворота на Центральную.
— Ну зачем ты так, при людях? Отец ведь не со зла. Он хотел по-честному.
— Он хотел забрать мою квартиру.
— Нашу, — поправил Роман. — Мы девять лет там живём.
Дома он взял подушку и ушёл спать на диван. Без скандала, без объяснений — просто молча ушёл. Я осталась в прихожей перед шкафом. Тем самым шкафом, который собрала в первый вечер после переезда, одна, с шуруповёртом в руках, в две тысячи тринадцатом. Тогда, на внутренней стороне нижней дверцы, я карандашом вывела дату: четырнадцатое мая. Дверца до сих пор закрывалась ровно, её ни разу не перекосило.
Я прикрыла шкаф и легла одна. Почти как тринадцать лет назад. Только тогда одиночество не причиняло боли.
В четверг позвонил Алексей. Сказал, что в субботу они с Натальей заедут. Просто на чай.
В субботу звонок раздался ровно в одиннадцать, как он и обещал. Алексей стоял на пороге рядом с Натальей, а в руке держал пакет с пирогом.
— Мы ненадолго, — сказал он, едва переступив через порог. — Там ещё кое-что в машине, потом…
— Лёш, — тихо остановила его Наталья.
Он тут же осёкся.
Я уловила эту фразу, но смысла до конца не поняла. Поставила чайник, достала чашки, разложила ложки и думала о другом: Роман уже третью ночь спал на диване и разговаривал со мной таким голосом, будто я тяжело заболела и требовала осторожного обращения.
Алексей с Натальей сидели на моей кухне, ели капустный пирог и нахваливали чай. Алексей говорил негромко, будто боялся лишнего звука, и всё время оправдывался заранее, хотя ещё ничего не успел попросить.