Через три дня Роман явился домой с букетом.
Это были хризантемы — белые, самые обычные, из киоска возле остановки. Он занёс их в прихожую и зачем-то положил наверх шкафа, туда, куда обычно бросают связку ключей, после чего объявил:
— Всё. Я с отцом поговорил.
За последние года три Роман ни разу не приносил мне цветов. Я стояла посреди коридора с полотенцем в руках и вдруг совершенно не понимала, куда его деть.
— Он отступил, — продолжил Роман. — Я ему нормально объяснил. Что квартира принадлежит тебе. Что ты не отказываешься помочь Алексею, но не таким способом. Что ты вымоталась. Марин, он же не зверь какой-то. Просто переживает. Мать уже вторую ночь глаз не смыкает.
— И что он ответил?
— Сказал: ладно. Сказал, пусть Алексей до августа подождёт, дальше видно будет. Может, ему ипотеку всё-таки одобрят. Сказал, живите спокойно, как жили. Всё, никакой войны больше нет.
Он шагнул ко мне и обнял. Неловко, через то самое полотенце, которое оказалось между нами. От него тянуло сигаретами и горьковатым запахом хризантем. И я поверила. Не столько ему, не словам даже. Просто мне отчаянно хотелось, чтобы всё наконец закончилось, а фраза «живите как жили» звучала именно как конец.
Потом потянулась неделя. Самая обыкновенная, из тех, которых у нас за годы брака набралось уже несколько сотен. Роман снова перебрался в спальню. Свёкор не звонил, и это само по себе казалось непривычным: раньше он набирал Романа почти каждый вечер, а теперь Роман сам выходил на балкон с телефоном. Я решила, что он просто старается не раздражать меня лишний раз.
В четверг я вытащила из кладовки банку лака и занялась полкой в маленькой комнате — той самой, что давно поскрипывала и всё никак не доходили руки поправить. Такая работа меня всегда успокаивала: дерево под пальцами, ровный стык, густой запах лака. Комната была моя. Полка тоже была моя. И в углу не стояло никаких чужих коробок.
В пятницу вечером, разливая чай, я спросила почти между делом:
— Ром, а Алексей свои коробки у калитки забрал?
— Забрал. Мать в сарай перетащила, — ответил он быстро, словно эту фразу заранее подготовил.
— А отцу ты сказал прямо? Что квартира вообще не обсуждается?
Пауза длилась меньше секунды, но я её уловила. Так бывает, когда конфирмат вроде ещё вращается, но уже пошёл не по резьбе.
— Сказал.
Он смотрел мне в глаза и улыбался, а говорил слишком громко — тем самым голосом, которым обычно командуют на объекте.
— Именно так и сказал. Отстань от Марины, батя, квартира её.
Я кивнула, взяла свою чашку и ушла в комнату. Внутри будто всё оставалось спокойным, но какая-то деталь не стыковалась. Как в накладной: итоговая сумма правильная, а строки всё равно расходятся.
Спать он лёг раньше меня. Минут через тридцать поднялся, пробормотал, что воды попьёт, и вышел на кухню. Дверь в спальню я никогда не закрывала с тех пор, как жила в этой квартире. Привычка женщины, которая долго была одна и привыкла слышать всё, что происходит дома. Планировка у нас простая: напротив спальни кухня, между ними три метра коридора. А Роман тихо разговаривать не умел. Даже когда пытался.
— Да, бать. Да. Всё нормально. Она уже успокоилась. Полки красит.
Наступила пауза. Под моими босыми ступнями холодил линолеум.
— К сентябрю, батя. Я же сказал. Пусть Алексей до августа хозяйку уговаривает, а к сентябрю всё сделаем. Она отойдёт, сам видишь, уже отходит. Ключ я тебе сделал, он у тебя лежит. Всё, спи.
Замок провернулся два раза. Ключ был не мой: мой лежал на шкафу рядом с телефоном. Я стояла на кухне с чашкой в руке и слушала, как в моей прихожей кто-то на ощупь ищет выключатель.
— Где у них тут свет-то включается, — произнёс голос Анатолия Сергеевича.
Была суббота, одиннадцатое июля. По графику я должна была быть на смене до трёх. Но ещё во вторник поменялась с напарницей: в пятницу мне нужно было в банк, а в субботу я никуда не собиралась. Об этом, кроме той самой напарницы, не знал никто.
Они вошли втроём. Первым — свёкор. За ним Алексей с жёлтой строительной рулеткой в руке. Следом Наталья с блокнотом. Увидев меня, все трое разом притормозили — как на чужой стройке, когда из подсобки неожиданно выходит сторож.
— Марина, — сказал свёкор без тени смущения, только с лёгким удивлением. — А ты почему дома? Роман говорил, ты до трёх работаешь.
— Роман говорил, — повторила я. — А ключ?
— Ключ Роман дал. Ты же не против. Он сказал, ты уже отошла, всё нормально. Мы буквально на полчаса. Алексею надо прикинуть, где детскую ставить, чтобы мебель к сентябрю заказать. Не под ногами же у тебя всё мерить, когда переезжать начнёте.
Ключ он положил на шкаф рядом с моим — спокойно, машинально, как кладут свою вещь на привычное место. Потом прошёл мимо меня в маленькую комнату так уверенно, будто шёл по собственному участку. Алексей двинулся следом, опустив глаза; рулетка в его руке щёлкнула, и жёлтая лента вытянулась вперёд. Наталья прошла за ними с блокнотом.
Через минуту из комнаты донеслось:
— Два семьдесят.
— Окно вот сюда.
Наталья что-то записывала.
Меня вроде бы никто не выгонял. Просто меня не существовало. Я стояла в прихожей своей квартиры, а в комнате, где во вторник сама переставляла и лакировала полку, трое посторонних людей уже делили стену под детскую кроватку.
Дверь снова открылась. На пороге появился Роман — с магазинными пакетами в руках, оживлённый и слишком громкий.