На нём была выцветшая серая кофта, такая заношенная, будто прожила с ним лет десять, и сутулые плечи человека, который привык тащить на себе невидимый груз.
— Марин, ты только не подумай ничего такого, — начал Алексей. — Мы ведь не завтра собираемся. И вообще никого напрягать не хотим. Просто хозяйка на съёмной предупредила: до августа и всё. Наталья кое-какие вещи уже собрала… детские, зимние. Нам бы их на время куда-нибудь пристроить. В маленькой комнате, в уголке. Отец сказал, ты не станешь возражать.
— Отец сказал, — медленно повторила я.
— Ну да. Он же честно рассуждает. По-семейному так правильнее. Ты же сама слышала.
Он говорил не своим тоном, а голосом Анатолия Сергеевича, будто ученик у доски пересказывает правило, которого толком не понял.
— Алексей, у вас дети, и я понимаю, что вам непросто. Но в моей маленькой комнате ваших коробок не будет. Потому что сначала появляются коробки, потом за ними детская кроватка, а потом — вы сами. Дело не в свободном углу. Дело в том, чья это квартира.
Наталья бесшумно опустила чашку на блюдце. Алексей сунул руку в карман, вытащил телефон, и я сразу поняла: он не собирается звонить, он уже принимает вызов.
— Да, пап. Да. Она говорит — нет. Ну… говорит, чья квартира. Сейчас.
Он положил телефон посреди стола экраном вверх и включил громкую связь. Голос свёкра разлился по кухне так уверенно, будто Анатолий Сергеевич лично уселся рядом с нами на табурет.
— Марина, слышишь меня? Я сейчас спрошу, а ты при ребятах ответь. Балкон в двадцать первом кто стеклил? Алексей со мной, две недели возились. Полы в зале кто перестилал? Роман. Кредит за машину Алексея кто три года закрывает? Роман, из ваших общих денег. Так объясни мне тогда, чья квартира, если в неё вся семья вкладывалась?
Я смотрела не на Алексея и не на Наталью, а на телефон. У самого края столешницы, под моим большим пальцем, торчала крошечная зазубрина на ламинированном покрытии. Я водила по ней ногтем туда-сюда.
— Балкон обошёлся в пятьдесят шесть тысяч гривен, Анатолий Сергеевич. Я вернула эти деньги Роману в тот же год, с премии, он это подтвердит. Кредит — четыре тысячи пятьсот шестьдесят гривен каждый месяц, тридцать шесть месяцев подряд. Сто шестьдесят четыре тысячи гривен из нашего с Романом общего бюджета ушли на машину вашего младшего сына. Да, это вложение. Только не ваше — в мою квартиру. А моё — в вашего Алексея.
В динамике на несколько секунд стало тихо.
— Значит, считаешь, — наконец произнёс свёкор. — Ну считай дальше. Алексей, заносите коробки и езжайте. Она перебесится.
Я поднялась, взяла пустой пакет из-под пирога и сказала, что провожу их. Зачем — сама не знала. Наверное, мне нужно было увидеть всё своими глазами.
У машины Алексея багажник уже был распахнут. Внутри стояли семь коробок, туго обмотанных скотчем. На верхней круглым Натальиным почерком было выведено маркером: «Детское, зима». От нагретого картона и раскалённого на солнце салона пахло пылью и чем-то душным. Я ухватилась за верхнюю коробку и сразу поняла: она тяжёлая, килограммов пятнадцать точно, никакая это не одежда.
В пальцах заныло старое натёртое место от шуруповёрта. Я машинально потёрла ладонь о джинсы.
— Алексей, — сказала я ровно. — Не заноси. Открой багажник у моего Ланоса.
Он послушно открыл. Я стала перекладывать коробки из его машины в свою — одну за другой, без помощи. Алексей стоял рядом, не вмешивался и не помогал. Наталья что-то бормотала, но её слова до меня не доходили. Когда последняя коробка оказалась у меня, я села за руль и уехала.
До дома свёкра было минут двадцать. Калитка и ворота оказались закрыты, за забором надрывалась собака. Я вытащила коробки и поставила их перед входом ровной линией, аккуратно, надписями вверх, чтобы ничего не помялось. Потом постучала.
Дверь открыла Валентина Павловна. Она увидела коробки, потом меня, и тут же прижала ладонь ко рту.
— Это вещи Алексея, — сказала я. — Ему объяснили, что моя квартира теперь его. Объяснили здесь. Вот здесь пусть они и стоят.
После этого я развернулась и уехала.
Ладони на руле горели. Я два раза проскочила нужный поворот, но внутри было странно спокойно и прозрачно, как бывает после того, как наконец сдан большой, мучительный заказ.
Роман вернулся в одиннадцатом часу вечера. Даже не домой — он приехал со двора отца, куда его срочно вызвали. Он не орал. Просто стоял в прихожей и говорил обычным полным голосом, только смотрел не на меня, а куда-то в сторону шкафа.
— Ты выбросила вещи моего брата на улицу. Детские вещи. При соседях, у калитки. Мать плакала. Отец сказал, что ты нам больше не семья, раз так поступаешь. Алексей сказал: ладно, мы всё поняли. Ты вообще осознаёшь, что натворила? Ты выставила меня идиотом перед всеми. Уже второй раз за неделю.
— Я отвезла коробки туда, где решили, что имеют право поставить их ко мне.
— Всё. Достаточно. Дальше мы решим без тебя, — сказал Роман и снова взял свою подушку.
С самого дня нашей свадьбы мою квартиру в этой семье называли как угодно. Сначала — «Маринкина», когда я только стала женой Романа. Потом — «ребят», когда нас начали воспринимать парой. С прошлого года всё чаще звучало «наша», и я даже не заметила, в какой момент это слово прижилось. А «моя» за всё это время не произнёс никто, кроме меня самой. Да и то всего один раз — вслух, за общим столом, где надо мной после этого дружно посмеялись.