Заметив меня, он будто сразу сник: ручки пакетов натянулись, словно внутри вдруг стало вдвое больше продуктов.
— Ты почему здесь? — вырвалось у него.
— Потому что я здесь живу.
— Марин, ну что ты сразу… — Роман замялся, попытался улыбнуться, но вышло плохо. — Отец попросил просто посмотреть. Только прикинуть. Ты же сама говорила, что Алексею непросто. Они с детьми уже восьмой год по съёмным квартирам мотаются. Никто ничего окончательно не решал, правда.
Он произнёс это своё «правда» и покраснел до самых ушей. В тот момент я неожиданно заметила, какие они с Алексеем похожие: одинаковая форма ушей, одинаковая привычка краснеть, когда врут.
Из комнаты вышла Наталья. На меня она даже не посмотрела, будто я была частью мебели.
— Тут кроватку ставим? — спросила она у Алексея. — От окна метр двадцать оставляем?
Алексей кивнул. Наталья тут же поставила в блокноте отметку. Крестик. На моей стене. В моей комнате.
Я медленно поставила чашку на шкафчик в прихожей, рядом с ключом. Палец сам нащупал огрубевшую мозоль. Я вдохнула, досчитала до четырёх, как тогда, когда пытаешься не сорваться, и вошла к ним.
— Замерять здесь больше нечего, — сказала я ровно. — Квартира уже продана.
Рулетка в руках Алексея щёлкнула и сама втянулась обратно, будто испугалась.
— Продана, — повторила я, потому что такие вещи обычно с первого раза не доходят. — Объявление я разместила в воскресенье, двадцать восьмого июня. На следующее утро после того, как Роман ночью по телефону сказал вам: «к сентябрю» и «ключ я тебе сделал». Покупателей приходило восемь. Вчера, в пятницу, я взяла задаток. Сделка назначена через две недели. В августе люди заезжают. Молодая семья, ипотеку им одобрили. Я уступила по цене, чтобы не тянуть. Квартира ушла за восемнадцать дней.
Анатолий Сергеевич опустился на полку. На ту самую, которую я во вторник переставляла и покрывала лаком. Полка выдержала.
— Ты не имеешь права, — сказал он сначала. Потом сам понял, что сказал глупость, и поправился: — Ты не можешь так поступить. Это же семейное. Это детям. Мы ведь всё честно считали, при всех.
— Вот и давайте честно, Анатолий Сергеевич, — ответила я. — Как вы тогда на юбилее.
Я подняла руку и, как он тогда, загнула большой палец.
— Рыночная цена квартиры — один миллион семьсот двадцать тысяч гривен. Продала я её за один миллион шестьсот шестьдесят тысяч. Это моё жильё: куплено в две тысячи тринадцатом. Триста шестьдесят тысяч гривен были от маминого дома, ещё триста восемьдесят тысяч — мои накопления. Из семейных денег сюда ушло пятьдесят шесть тысяч гривен на балкон — я их вернула. А из моих денег в вашу семью ушло сто шестьдесят четыре тысячи гривен на машину Алексея. Их мне никто не возвращал. Так что по квартире расчёт закрыт.
Я загнула указательный палец.
— Ваш дом стоит два миллиона четыреста тысяч гривен. Сыновей у вас двое. Значит, каждому по одному миллиону двести тысяч. Алексею — половина, Роману — половина. Всё поровну. По-семейному. По справедливости.
Средний палец я загибать не стала. Смысла уже не было: доплачивать там всё равно было некому.
Первым из комнаты вышел Алексей. Просто молча прошёл мимо, не подняв глаз. Следом за ним выскользнула Наталья. В прихожей они долго суетились, не попадая ногами в обувь, словно пол под ними стал чужим.
— Верни задаток, — приказал Анатолий Сергеевич, поднимаясь с полки. — Немедленно. Или Роман сегодня же собирает вещи и переезжает к нам. А ты остаёшься одна со своими деньгами.
— Значит, Роман сегодня же едет к вам с вещами, — спокойно сказала я. — Его долю в доме вы уже посчитали, Анатолий Сергеевич. Сами. Пусть там и живёт.
Роман стоял у кухонного проёма с пакетами в руках. Он так их и не поставил.
— Марин… — произнёс он тихо.
За весь наш брак, кажется, впервые — действительно тихо.
Я сняла со шкафа второй ключ. Тот самый, который Роман сделал для отца, и убрала его в карман джинсов.
Прошло два месяца.
Сделку оформили в конце июля, а в августе новые хозяева уже въехали. Три недели я ночевала у напарницы с фабрики — на раскладушке, между её внуками, игрушками и школьными рюкзаками. И странное дело: это оказались самые спокойные три недели за весь последний год.
Однокомнатную квартиру в Полтаве я присмотрела ещё тогда, когда водила покупателей на просмотры. В конце августа оформила её на себя. Тридцать два квадрата, четвёртый этаж, окна выходят на школу. Оставшиеся деньги лежат на счёте. Я пока не решила, как ими распорядиться. Впервые в жизни я не тороплюсь решать за кого-то другого.
Роман теперь живёт в отцовском доме. В той самой комнате, где вырос. Звонит раз в неделю, по воскресеньям, после их семейного обеда. Говорит, что про ключ «не так понял»: отец попросил, а он просто дал. Рассказывает, что Алексей с Натальей всё ещё снимают жильё, хозяйка продлила им договор. Ещё говорит, что Анатолий Сергеевич объявил всей родне: я продала семейное гнездо из жадности.
Иногда Роман спрашивает мой адрес в Полтаве. Я не называю. Пока не называю.
Валентина Павловна звонит украдкой, обычно из магазина. Каждый раз повторяет одно и то же:
— Анатолий ведь не со зла, Мариночка.
Я не спорю. Потому что она тоже все эти годы искренне считала, что именно так и выглядит справедливость.
Шкаф из старой прихожей я разобрала сама. Потом собрала заново — за один вечер. В новой квартире он встал так, будто всегда там и стоял. Дверца больше не цепляет, ходит ровно. На внутренней стороне, внизу, осталась карандашная надпись: «четырнадцатое мая, тринадцатый».
А под ней теперь появилась ещё одна дата.
Август, двадцать шестое.
Квартиры у Алексея по-прежнему нет. Мужа у меня, по сути, тоже. А шестьдесят тысяч гривен я отдала только за то, чтобы всё закончилось быстрее.
И я до сих пор иногда думаю: это была плата за свободу — или всё-таки за моё упрямство?