Мы с ней одиннадцать лет отъездили на одной машине — смена за сменой, вызов за вызовом, так что её совет я приняла всерьёз.
Юридическая контора располагалась на проспекте Свободы, прямо над аптекой: второй этаж, вход со двора, узкая лестница с облупленной краской на перилах. Юрист оказалась плотной женщиной в очках, с низким голосом и очень спокойными движениями. На подоконнике у неё лежала картонная коробка с новогодней гирляндой, хотя стоял сентябрь. Не знаю почему, но почти весь разговор я смотрела именно на эту коробку.
Приём обошёлся в тысячу двести восемьдесят гривен. Я говорила минут десять, сбивчиво, местами перескакивая с одного на другое. Она не перебивала ни разу. Только потом аккуратно сняла очки и положила их на папку.
— Долю в вашей квартире он не получит, — сказала она. — Жильё куплено до брака и оформлено на вас. Но есть нюанс: если ипотеку вы закрывали уже в браке за счёт общих средств, а ваша зарплата в браке тоже считается общим доходом, муж вправе через суд требовать компенсацию. Половину суммы, выплаченной за период брака.
— То есть речь не о квадратных метрах, а о деньгах? — уточнила я.
— Именно. Разменивать квартиру вас никто не принудит. Но сумму лучше посчитать заранее, чтобы понимать, с чем вы имеете дело.
— А если он зарегистрирует у меня сестру? — спросила я. Честно говоря, это пугало меня сильнее всего.
Юрист даже слегка усмехнулась:
— Он не может никого зарегистрировать “у себя”, потому что у него в этой квартире нет собственности. Зарегистрировать другого человека в вашем жилье можно только с вашего письменного согласия. Без вашей подписи в ЦНАПе заявление просто не примут.
Я впервые за весь день нормально выдохнула. И подумала, что эти тысяча двести восемьдесят гривен уже окупились одной этой фразой.
В тот же вечер я села считать. В банковском приложении сохранились все списания: сорок восемь регулярных платежей и ещё два досрочных. За время брака набегало четыреста пятьдесят шесть тысяч девятьсот шестьдесят гривен. Половина — двести двадцать восемь тысяч четыреста восемьдесят.
Можно, конечно, сказать: отдай ему эту половину — и закрой вопрос. Может, со стороны оно так и выглядело. Только таких денег у меня просто не было. Лежало чуть больше восьмидесяти тысяч — на зубы и на свадьбу Марины, если она когда-нибудь всё-таки решится. Ещё был мамин гараж, который я уже третий год пыталась продать и всё никак не могла.
Я заказала в банке официальную справку по платежам, с печатью. Мне ответили: до десяти рабочих дней.
Это случилось во вторник. Хотя нет, вру — в среду. Во вторник я заступала на сутки, а домой вернулась уже в среду утром. Всё было как обычно: подъезд, лифт, моя дверь, ключ в замке. Только ключ провернулся всего один раз. Второй замок оказался открытым, хотя я его всегда закрывала.
В прихожей стояли две большие клетчатые сумки и детский самокат. С кухни тянуло блинами. Моё масло. Моя сковородка. Валерия, завязав мой фартук с подсолнухами, переворачивала блин. За столом сидел Егор, смотрел мультики в телефоне и ел сгущёнку ложкой прямо из банки.
— Здрасьте, — сказал он.
— Привет, — ответила я ему, а потом посмотрела на Валерию: — Это что такое?
— Андрей пустил, — сказала она, даже не обернувшись. — На недельку. Виктор вчера замки поменял, пока мы с Егором в поликлинике были. Сумки выставил на площадку. Представляешь?
Из ванной вышел Андрей, вытирая полотенцем мокрые волосы. Увидел меня и замер в дверях.
— Наташ… Ну ночь же была. Куда им было деваться?
— Позвонить мне было нельзя?
— Ты на вызовах была. Сама подумай, ты бы взяла трубку?
Взяла бы. Я всегда беру. Но устраивать спор при ребёнке не стала.
А вы бы что сделали на моём месте? Выставили бы за дверь женщину с девятилетним мальчишкой, который сидит на вашей кухне со сгущёнкой? Я не выставила. Просто помыла руки и сказала:
— Неделя. До следующей среды. Валерия, ты меня слышишь? Ровно неделя, и начинаешь искать съёмное жильё. На первый месяц я, так уж и быть, помогу деньгами.
Она молча кивнула. Блин на сковородке у неё тем временем подгорел.
Днём я попыталась лечь. После суток я обычно сплю хотя бы до двух, иначе потом хожу как разбитая. Но уснуть не вышло: за стеной Егор включил мультики, а Валерия громко разговаривала с подругой по телефону и в подробностях пересказывала, какой Виктор человек. Против своей воли я узнала, что он храпит, жалеет деньги на бензин и вообще давно стал невозможным.
В час я поднялась, злая и тяжёлая от недосыпа, и пошла варить себе гречку.
Вечером, когда Валерия с Егором устроились в маленькой комнате, мы с Андреем вышли на балкон. Курил он редко, а тут достал сигарету и щёлкнул зажигалкой, хотя прекрасно знал, что я этого не люблю. Я промолчала.
— Она мне в три ночи набрала, — сказал он. — С вокзала. Сидят в зале ожидания, Егор у неё на коленях спит. Виктор её даже к матери не отвёз.
Он затянулся и надолго замолчал. Внизу кто-то пытался припарковаться между двумя машинами и всё никак не мог попасть в свободное место.
— Ты не знаешь, — продолжил Андрей глухо, — но когда я от Ирины ушёл, я полгода у Валерии на раскладушке жил. Она меня кормила, Наташ. Сама тогда копейки получала, а всё равно кормила. А я теперь кто? Мужик пятидесяти пяти лет, а своего угла нет. Вообще ничего своего.
Голос у него сорвался, и он отвернулся к стеклу. Я положила ладонь ему на спину. Андрей не сбросил мою руку, но даже не повернулся ко мне.