Предложение оплатить ей два месяца аренды я оставила в силе.
Двоюродная тётка Андрея из Луцка поставила под моим сообщением печальный смайлик. Больше в чате никто не написал ни слова.
В четверг, ровно к семи вечера, чемоданы по-прежнему находились в прихожей. Только теперь они были уже раскрыты и частично разобраны. Валерия на кухне жарила котлеты, Андрей сидел с Егором перед телевизором. Все вели себя так, будто никакого срока я не называла и вообще ничего особенного не происходит.
Я опустилась на банкетку у стены и долго крутила в ладони телефон. Нашла номер участкового, нажала вызов — и сразу сбросила. Потом снова набрала. Сидела и думала: «Наталья, ты правда сейчас вызовешь полицию при ребёнке?» Я ведь сама не раз приезжала на такие вызовы, видела эти квартиры, где дети стоят в коридоре, а взрослые выясняют отношения при форме. И прекрасно помнила, что потом говорила про такие семьи.
Минут двадцать я просто сидела, не решаясь. За это время котлеты на кухне успели дожариться.
В восемь ноль пять я всё-таки нажала вызов и уже не отключила.
Участковый приехал примерно через сорок минут. Я спустилась вниз, потому что домофон у нас уже третью неделю работал через раз: то звонил, то молчал. Полицейскому было лет двадцать шесть, не больше. Уставшее лицо, тёмные круги под глазами, в руке пакет из АТБ — видно было, что человек уже шёл домой после смены, но завернул по вызову. Пакет он поставил на нашу банкетку, из него торчал батон.
Наверх я провела его сама. Соседка с пятого, Валентина Сергеевна, выглянула из-за своей двери и так и простояла там до конца, даже не пытаясь сделать вид, что ей неинтересно.
— Кто фактически проживает в квартире? — спросил участковый, едва мы вошли.
— Собственник — я, — сказала я и протянула ему заранее распечатанную выписку из Государственного реестра вещных прав на недвижимое имущество. — Муж здесь зарегистрирован. Сестра мужа регистрации не имеет. Жила по моему согласию. Я это согласие отозвала. Вот, письменно, в семейном чате.
Я открыла переписку и показала экран телефона.
Валерия вышла из кухни с лопаткой в руке.
— Вы серьёзно? — спросила она. И смотрела при этом не на полицейского, а прямо на меня.
Участковый спокойным, усталым голосом объяснил ей, что выносить её вещи он не станет, потому что это не входит в его полномочия. Но оставаться в квартире вопреки воле собственника она не имеет права. А если дело дойдёт до суда, её обяжут освободить жильё, и судебные расходы, скорее всего, тоже лягут на неё.
Я молча положила на стол распечатанное исковое заявление. Оно уже было готово. Я заполнила его ещё на выходных.
Андрей стоял в дверях комнаты и не сводил с меня глаз.
— Наталья, ну подумай сама, — произнёс он тихо. — Там же Егор.
— Я уже подумала, — ответила я. — Две недели думала.
Участковый перевёл взгляд с него на меня, но комментировать не стал. Наверное, таких прихожих и таких разговоров он за свою работу видел достаточно.
Егор сидел на диване в больших наушниках и смотрел мультфильмы. Казалось, он ничего не слышит. А может, просто делал вид. Я так и не поняла.
Валерия собиралась почти час. Андрей помогал ей складывать вещи. Сумки снова застегнули, самокат покатили к лифту. Участковый тем временем оформил объяснения, дал мне расписаться, потом забрал с банкетки свой пакет с батоном и ушёл.
— Я к маме поеду, — сказал Андрей, уже надевая куртку. — Отвезу их. И сам пока у неё останусь.
— Оставайся, — ответила я.
Он ещё раз посмотрел на меня, будто собирался что-то сказать, но промолчал. Егор из лифта махнул мне рукой.
Вот и всё. Я закрыла дверь на оба замка, постояла пару секунд в прихожей, а потом пошла на кухню и вымыла сковородку после котлет.
С тех пор прошло три недели. Андрей живёт у Ларисы Юрьевны. На развод он не подал. Я тоже.
В прошлую субботу он приезжал за дрелью и зимними ботинками. Дрель забрал, а ботинки почему-то забыл. Они до сих пор стоят в прихожей, и я их не убираю.
Тогда он ещё немного потоптался у двери, посмотрел на пол и спросил, скрипит ли доска возле балконной двери. Я сказала, что скрипит. Он ответил, что как-нибудь приедет и подклеит. Пока не приехал.
Свои деньги он так и не забрал. Гараж, кстати, я тоже не продала. И вклад закрывать не стала. Всё лежит как лежало.
Потом Павел Николаевич через свою сестру рассказал мне, что Лариса Юрьевна всё-таки попросила студентку съехать. Теперь Валерия с Егором живут в той комнате. Говорит, ругаются так, что слышит весь подъезд, а по утрам Егора в школу водит бабушка. Валерия вроде бы устроилась администратором в салон на проспекте Победы. Или только собиралась устроиться — я уже не уточняла.
Марина по телефону сказала:
— Мам, ты всё правильно сделала. Они бы у тебя до старости сидели.
Татьяна с подстанции сказала примерно то же самое. А Валентина Сергеевна с пятого теперь здоровается со мной сквозь зубы. И я прекрасно понимаю почему.
Рисунок Егора с холодильника исчез. Я его не снимала. То ли Валерия забрала, когда собирала вещи, то ли Андрей снял. Зато фотография Марины, которая висела под ним, осталась на месте — целая, не помятая.
По вечерам в квартире стало очень тихо. Наверное, именно этого я и добивалась. Одиннадцать лет назад ипотеку на эту квартиру оформляла я сама, и каждый её квадратный метр принадлежит мне по закону. Только ламинат в большой комнате всё равно укладывал Андрей. И каждый раз, когда я прохожу по нему босиком, я почему-то вспоминаю именно это.