— Ты же не хочешь, чтобы мастерская твоего отца просто закрылась?
Но Кирилл будто пропускал мои слова мимо себя. В его голове всё укладывалось в одну простую фразу: «Нужно немного потерпеть, потом станет легче». Только легче не становилось. Прошёл месяц, за ним второй, потом третий, а мастерская продолжала существовать лишь потому, что снизу её фактически удерживала моя зарплата.
И в какой-то момент я тоже приняла решение. Такое же единоличное, каким было его.
Я развела финансы. Совсем. Оформила отдельный счёт, на который стала приходить моя зарплата. С него я оплачивала свою долю ипотеки, свою часть коммуналки, продуктов и прочих общих трат. На этом всё заканчивалось. Ни одной гривны больше — ни на доски, ни на фурнитуру, ни на оборудование, ни на закрытие провалов в доходах Кирилла. Хочет вкладываться в семейную мастерскую — пусть вкладывает собственные деньги, зарабатывает, выкручивается, ищет варианты. Но латать пробоины его дела за мой счёт я больше не собиралась.
Кирилл сначала даже не понял.
— Марина, ты что устроила?
— Ровно то же самое, что и ты, — сказала я. — Распоряжаюсь своими деньгами сама. Ты без меня решил, как будет устроена твоя жизнь, а я без тебя решаю, куда пойдёт моя зарплата. Свою часть ипотеки и домашних расходов я закрываю. А мастерскую, материалы и разницу между твоим прежним доходом и нынешним — нет. Это был твой выбор. Ты сделал его один, значит, и оплачивай его сам.
Он воспринял это как удар. Сказал, что я его предала, что в тяжёлый период жена должна быть рядом, а не считать каждую гривну. По его словам, нормальная женщина поддержала бы мужа и подставила плечо.
— Я подставляла его три месяца, — ответила я. — Тихо, без скандалов. Пока не поняла, что держу на себе последствия решения, к которому меня даже не допустили.
Без моих денег мастерскую сразу начало штормить. Кириллу стало не хватать и на жизнь, и на дело. Он хватался за подработки, занимал у отца, пытался выкрутиться как мог. Но из общего бюджета уже ничего взять не мог, потому что общего бюджета фактически больше не существовало.
Так мы протянули ещё несколько месяцев: каждый со своим счётом, со своими расходами и со всё более высокой стеной между нами. Кирилл почти всё время торчал в мастерской, я задерживалась на работе. Разговоров становилось меньше, потому что говорить нам было уже почти не о чем: он жил заказами и деревом, я — платежами и сроками, и это были две разные жизни под одной крышей.