— Меня просить не нужно, — спокойно сказала мать в трубку. — Я тебе не посторонняя.
Я стояла посреди кухни, не разувшись и даже не сняв куртку. В одной руке держала пакет, в другой — ключи. Только что спросила у неё, была ли она у меня дома, хотя ответ и так уже знала.
Замок сработал привычно: щёлкнул ровно, без заеданий. Дверь никто не взламывал, в прихожей всё оставалось на своих местах. Но кухонное окно оказалось заклеено по периметру. Белые бумажные ленты шли аккуратно, одна на другую, углы были подогнуты с почти школьной старательностью. Из щели в раме торчал клочок ваты. В воздухе стоял плотный запах хозяйственного мыла — такой бывает в прачечной. На подоконнике возле моего кактуса валялся короткий синий карандаш.
Я поддела ногтем край полоски. Бумага не хотела отставать, тянула за собой краску и размазывалась серой липкой массой. Вместе с ней от рамы откололся кусочек лака.
В маленькой комнате, где у меня стояли швейная машинка и стол с наполовину раскроенным льном для заказчицы, картина повторялась: окно заклеено, щели набиты ватой, на подоконнике — блюдце с мыльной водой и кисточка. В спальне, наоборот, ничего не тронули. Форточка была распахнута, и прохладный вечерний воздух свободно гулял по подушке.
Я вернулась на кухню и взяла карандаш. Короткий, сточенный ножом, не точилкой, с погрызенным кончиком. У меня таких дома никогда не бывало. Такие могла оставлять только женщина, сорок лет отработавшая завхозом в школе: пока карандаш можно удержать пальцами, выбрасывать его она не станет.
Запасной ключ лежал у матери с августа. Тогда я уезжала на неделю, она заходила поливать мой фикус, а вернуть ключ обещала в первое же воскресенье после моего отпуска. Не вернула. Я тоже промолчала.
И вот теперь, стоя у заклеенного окна, я набрала её номер.
На том конце что-то шкворчало на сковородке. Мать отвечала без всякой спешки.
— Заходила, — наконец сказала она. — У тебя же дует, Дарья. Спишь с открытым окном, будто в погребе.
— Я тебя об этом не просила.
После её ответа я сжала телефон так, что заболели пальцы.
— Верни ключ, — сказала я. — В воскресенье, когда придёшь на обед.
— Верну.
— И больше не заходи ко мне без звонка.
— Так я уже всё сделала, — ровно произнесла мать. — Больше и заходить незачем.
Она первой оборвала разговор.
Я достала таз, губку и нож для масла. До десяти вечера размачивала бумажные полосы, отскребала серую мыльную кашицу, вытаскивала из щелей вату и складывала всё в пакет. Потом мыла рамы, пока плечо не начало ныть. Когда открыла оба окна настежь, в кухню сразу вошла сентябрьская влажность. Без свежего воздуха я всё равно не уснула бы — хоть что делай. Мать знала это с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать.
Марине Сергеевне, заказчице, я должна была отдать две пары штор к семнадцатому октября. Лён оттенка топлёного молока лежал на столе, раскроенный только наполовину. Я посмотрела на ткань, потом на ножницы, но сесть за работу уже не смогла. Ушла спать, укрылась сразу двумя одеялами. Нос мёрз. За стеной соседи долго двигали стул, потом никак не могли поставить его на место.
Ближе к полуночи я снова поднялась. Босиком прошла на кухню, свет не включала. Провела ладонью по раме: гладкая, влажная после губки, с серыми пятнами там, где бумага въелась сильнее. Я взяла губку и ещё раз прошлась по этим следам.
Карандаш оставила на холодильнике.
В четверг я пришла домой около шести. Ещё на лестничной площадке почувствовала знакомый мыльный запах и замерла с ключом в руке.
Кухонное окно снова было заклеено. Бумага выглядела свежей, белее прежней, полосы лежали ровно и плотно. В углах они уже не отходили, сколько бы я ни цепляла их ногтем. В маленькой комнате всё повторялось. Блюдце вымыто и перевёрнуто вверх дном на подоконнике. Фикус полит, листья протёрты от пыли.
Под магнитом на холодильнике торчал листок из школьной тетради в клетку. На нём карандашом, с сильным нажимом, было выведено так, как пишут люди, привыкшие, что их слушаются с первого слова: «Не срывай. Всё равно заклею. Н. Ф.»
Мой вчерашний карандаш лежал сверху на холодильнике, именно там, где я его оставила. Значит, у неё был с собой другой.
Я опустилась на табурет и долго смотрела на записку, пока холодильник не щёлкнул и не загудел. Потом вытерла ладони о джинсы, хотя руки были сухими и чистыми.
Это уже был не дом, а проходной двор. Она могла явиться, когда вздумается, переделать всё по-своему, а потом ещё оставить мне распоряжение.
В обед звонила Марина Сергеевна, волновалась из-за штор.
— Дарочка, только не позже семнадцатого, пожалуйста. У меня дочь с зятем приезжают.
Я пообещала, что успею. Теперь достала выкройки, разложила их прямо на кухонном столе поверх материнской записки и взялась за ножницы. Минут десять пыталась кроить, но потом отложила ткань: линия уходила вкось.
В телефоне я нашла объявление: «Мастер по замкам. Замена личинки. Выезд в день обращения». Позвонила сразу, пока не передумала.
— Завтра после шести смогу, — сказал мужчина. — Тысяча пятьсот гривен вместе с работой, оплата переводом на карту.
— Хорошо.
— Ключей сколько делать?
— Три.
Я сняла записку с дверцы холодильника.