— Я ведь не насовсем, — сказала мать.
— Я и не сказала, что насовсем.
— Двадцать пятое, — произнесла она, словно сверяла дату с невидимым календарём. Подняла ключ к глазам, провела подушечкой пальца по зубцам и спрятала его в карман плаща. — Тележку я сама потащу.
— А сумки понесу я.
Они оказались тяжёлыми: банки внутри глухо постукивали друг о друга через полотенце.
Лифт в нашем подъезде стоял ещё с июля, так что на третий этаж мы поднимались пешком. Мать шла впереди, бережно неся герань. Я тащила две сумки, а тележку волокла за верёвку по ступенькам, и та с лязгом подпрыгивала на каждом пролёте. На втором этаже мать вдруг остановилась, ухватилась за перила и несколько секунд поправляла шапку, хотя та и так сидела ровно.
У двери она вытащила жёлтый ключ. В замочную скважину попала не сразу, потом провернула. Замок щёлкнул и легко открылся.
— Неплохой, — оценила мать. — Мягко идёт.
На кухню она прошла прямо в верхней одежде. Встала у окна и пальцем провела вдоль заклеенной полосы на раме, будто проверяла, не отошло ли. Кактус переставила в угол, на освободившееся место водрузила герань, сняла с горшка газету и расправила примятые листья. Потом открыла мой холодильник, осмотрела почти пустые полки и без лишних слов начала расставлять банки: огурцы, помидоры, аджику с самодельной бумажной наклейкой. Мой йогурт она передвинула наверх. Я уже набрала воздуха, чтобы сказать про свою полку, но промолчала.
— Зря ты вату выдернула, — заметила она. — Я её мылом промазывала, чтоб держалась.
— Теперь буду знать.
— Форточку я не заклеивала.
Я подняла взгляд. И правда: узкий квадратик в верхней части рамы остался свободным, а полосы вокруг него ложились ровной аккуратной рамкой. Ни в первый раз, ни потом я этого почему-то не увидела.
Стол с машинкой мы переносили вместе. Ящики заранее вынули, иначе он не пролезал в дверной проём. Мать несла их следом, прижимая к животу. За ножки взялась она, за столешницу — я.
— Левее, — распоряжалась мать. — Куда тянешь вверх? Сейчас в косяк упрёшься.
Я, конечно, упёрлась. Мать ничего не сказала, но лицо у неё было такое, что лучше бы сказала вслух.
Стол поставили у холодильника, поближе к розетке. Я переложила нитки, булавки, коробочку с пуговицами, а раскроенный лён разложила на табурете и спинке стула. Заказ Марины Сергеевны нужно было закончить до семнадцатого. Значит, шить придётся вечерами, в кухонном углу под лампой, а ужинать — на самом краешке стола.
В маленькой комнате мать вынула из сумки подушку в наволочке с вышитым уголком и положила её на диван. Сверху аккуратно сложила клетчатый плед. Потом села и ладонью проверила пружины.
— Нормально, — сказала она. — Тут вполне можно жить.
— Здесь не дует, — ответила я.
Мать коротко хмыкнула.
— Полотенца я свои принесла, — сообщила она. — Твои трогать не буду.
После этого расстегнула кошелёк, отсчитала две купюры по тысяче гривен и положила их на подоконник, прямо на свежую заклейку.
— Это за замок.
— Не нужно.
— За замок, — повторила мать тем тоном, после которого спорить бессмысленно.
Я взяла деньги. Возражать вышло бы себе дороже.
Мать вернулась в прихожую, оглядела вешалку, мою куртку, свободные крючки и повесила свой бежевый плащ только тогда, когда нашла для него отдельное место — самый крайний крючок слева. Там он потом и остался висеть.
Вечером мать отыскала в шкафу старую простыню в мелкий цветочек. Вопросительно посмотрела на меня. Я кивнула. Она разрезала ткань на длинные полосы, ничего не отмеряя, одним уверенным движением ножниц. Блюдце с мыльной водой поставила на подоконник в моей комнате.
— И у себя заклей, — сказала она. — Не на ночь же. На всю зиму.
— Форточку оставлю.
— Оставь форточку, — согласилась мать. — Шторы у Марины Сергеевны — это у той, к которой дочь приезжает? Смотри, без подкладки ей не шей. Лён на солнце быстро выгорит.
— Я взяла с подкладкой.
— Ну, тебе лучше знать.
Она произнесла это спокойно, без обиды, будто решение давно принято в её пользу. Спорить я не стала.
Я взяла первую полосу, намочила её в мыльной воде и прижала к раме. Мать стояла рядом, держа блюдце двумя руками на ладони. Потом я принесла с кухни синий карандаш из стаканчика и поставила на раме метки: где заканчивается одна полоса и где должна начинаться следующая.
— Угол заверни.
Я завернула.
— К себе, не от себя.
Я молча переделала. Мыльная вода стекала по запястью и забиралась в рукав.
Боковые стороны и низ мы заклеили вдвоём. Верхнюю полоску под форточкой мать оставила мне. Я встала на табурет и дотянулась сама. Когда спустилась, мать взяла у меня карандаш, покрутила его в пальцах и сунула в карман домашней кофты.
Про двадцать пятое мы больше не заговорили.
Ночью я слышала, как мать ходит по кухне: открывает дверцы шкафчиков, тихо закрывает, переставляет что-то на полках. Я не спросила. Спала под своим одеялом и под её клетчатым пледом, который она молча набросила мне на ноги.
Утром форточка была прикрыта на палец. Я распахнула её настежь и пошла варить кофе — сразу на две чашки.